Когда Рэдли Дюбоз возвращается на кухню, Минетт Баттеруорт, выжатая эмоциями до предела, — распухшая, с красными от слёз глазами — представляет собой кран горя с, по-видимому, неиссякаемым запасом слёз.

Из-за клейкой ленты, когда она не издаёт протяжные «бе-е-е, бе-е-е», как блеющая овца, кажется, будто она давится своим горем, будто оно застревает у неё в горле, будто она проглатывает язык.

Картер Джерген находит эту женщину отвратительной. Показное выражение чувств не только недостойно, но и всегда, по его мнению, так же фальшиво, как обещание политика: спектакль, чтобы привлечь к себе внимание и выжать из окружающих либо сочувствие её страданию, либо восхищение глубиной её переживаний.

Муж, Роберт, уже выше слёз и — он хотел бы, чтобы в это поверили, — выше страха тоже. Его глаза блестят чистой первобытной ненавистью обезумевшей обезьяны. Он ярится — без всякого эффекта из-за слоя клейкой ленты. Он дёргается в путах и раскачивает стул, на котором сидит.

Дюбоз смотрит на эту пару не с презрением, как Джерген, а так, будто он в зоопарке, стоит перед вольером с двумя экзотическими зверюшками, и их забавный вид и ужимки ему хотелось бы, чтобы кто-нибудь объяснил, как экскурсовод.

Впрочем, интерес его недолог, и он поворачивается к Ахмеду, Малкольму и прелестной Зите.

— Это должно было быть лёгким решением, друзья. В утопии, которую технология делает возможной для нас — тех, кто ею управляет, — как вы думаете, следует ли поощрять дальнейшее производство софта, который отстал на четыре поколения? Зачем? Из сентиментальных соображений? Или нам, может быть, держать бесполезных работников на зарплате на складе лишь затем, чтобы они могли смотреть, как роботы делают работу эффективнее после того, как всё автоматизировано?

Ахмед и Малкольм выглядят пристыженными, хотя трудно понять, стыдно ли им за собственную неспособность действовать согласно аркадийским принципам — или их тревожат сравнения Дюбоза между устаревшим программным обеспечением и вытесненными работниками, с одной стороны, и Глинис — с другой.

Дюбоз продолжает:

— Для тех, кто не принадлежит к нам внутри этой научной революции, утилитарная биоэтика должна действовать всегда. Общество не может тратить ресурсы на те миллионы среди масс, кто получает куда больше, чем когда-либо произведёт. Именно такие расточительные траты и губили другие цивилизации.

Прелестная Зита хочет высказаться:

— Кроме того, это вопрос сострадания. Качества жизни. Жестоко заставлять людей, которые никогда не смогут быть цельными, жить в ущербных условиях.

— Именно, — соглашается Дюбоз. — Мы можем не допускать рождения тех, чьи возможности снижены. Но мы также должны проявлять такое же сострадание и к тем, кто родился цельным, а потом — тем или иным образом — оказался сломан.

И, что особенно удручает, Зита Эрнандес теперь смотрит на этого деревенщину-философа с несомненным эротическим интересом — причём куда более сильным, чем тот, с каким раньше, казалось, она относилась к Картеру Джергену.

— Для протокола, — говорит Дюбоз, — Джейн Хоук попыталась укрыться в этом доме и по какой-то психотической причине застрелила Глинис насмерть.

Ахмед, Малкольм и Зита, похоже, вполне с этим согласны.

Когда их механизмы контроля будут задействованы, Минетт и Роберт забудут то, что им велят забыть, и будут помнить то, какой сценарий им опишут.

Дюбоз вскидывает подбородок, принимая благородную позу, и говорит:

— Ну, продолжайте, друзья, — словно он великий полководец, поднимающий дух войск, или мудрый вдохновляющий государственный деятель масштаба Черчилля.

Он выводит Джергена из мрачного дома — в ночь летающих жуков и пожирающих жуков летучих мышей, в едкий запах койотовой мочи, поднимающийся от каменистых пустошей вокруг. Неподалёку стая уринаторов, теперь уже на охоте, издаёт резкие, жуткие крики — словно они так взбешены запахом добычи, что должны немедленно пролить её кровь, иначе, в безумии, разорвут друг друга на части.

Дюбоз ведёт машину.

Хотя Джерген часто считает своего напарника невоспитанным, грубым и социально неудобным, он восхищается беспощадностью Дюбоза и его неумолимой целеустремлённостью.

— Ты в неё три раза выстрелил, — говорит он, когда Дюбоз разворачивает «Велоцираптора» прочь от дома.

— Ага.

— И один выстрел в упор экспансивной пулей её не убил?

— Я попал ей в грудь — она была мертва как камень.

— Тогда зачем ещё два?

— Не понравилось выражение лица.

— А что с ним было?

— Недостаточно мёртвое. Такое… как бы насмешливое, самодовольное.

— Вообще-то она работала в Госдепартаменте, — напоминает Джерген.

— Да, мы знаем этот тип.

— Значит, два остальных выстрела…?

— В лицо.

— Сработало?

— Теперь выглядит мертвее.