В самом Боррего-Спрингс живёт меньше четырёх тысяч человек — пустынный городок, который Картер Джерген находит оскорбительным для каждого из своих чувств и для всякого представления о приличиях. Здесь слишком жарко, слишком сухо, слишком пыльно; захолустье всех захолустий — и воды едва-едва. Многие пальмы выглядят измученными, а единственная настоящая трава, о которой ему известно, растёт в парке под названием Christmas Circle, в центре городка. Акры и акры бетона и чёрного асфальта — и ещё больше акров почти бесплодной пустыни, которая то тут, то там вторгается в городскую черту, словно пустыня Анза-Боррего осознаёт это человеческое посягательство и намерена рано или поздно забрать всё обратно. Он не видел здесь ни ресторана с четырёхзвёздной французской кухней — да и вообще ни одного, где ему хотелось бы есть, — ни мотеля хотя бы с половиной тех «звёзд», которые он счёл бы достаточными, чтобы там остановиться, ни магазина одежды, где продавались бы лучшие дизайнерские марки. Так называемая художественная галерея не содержит ни единого предмета, который напоминал бы о каких бы то ни было школах искусства, изученных им во времена университета или после.

Почему-то люди, которые здесь живут, кажутся счастливыми. Они дружелюбны до раздражающей степени: говорят ему, совершенно незнакомому человеку, «Чудная погода!», «Доброе утро!» и «Хорошего дня!»

Он в долине почти тридцать шесть часов. Если бы ему пришлось прожить здесь остаток жизни, он зашёл бы в гараж, плотно закрыл бы ворота, завёл машину и дождался смерти от угарного газа; более того — лёг бы на пол гаража и жадно сосал бы выхлопную трубу, чтобы ускорить процесс.

Когда эта революция победит, он будет проводить время только в самых космополитичных городах и на самых изысканных курортах.

Возможно, граждане, живущие в высушенном сердце Боррего-Спрингс, счастливы потому, что чувствуют большое превосходство над теми ослеплёнными душами, что живут ниже по долине — небольшими скоплениями домов, а то и в одиночных, изолированных жилищах, — к которым ведут грубо заасфальтированные дороги или просто грунтовки.

Джергена и Дюбоза вызвали в один из таких странных квартальчиков, состоящий из четырёх одноэтажных оштукатуренных домов на просторных участках без единого клочка травы, вдоль грунтовой улочки, отходящей от дороги Боррего-Спрингс. Въезд перекрыт чёрным Jeep Grand Cherokee без опознавательных знаков; возле него — двое аркадийцев в куртках с вышитыми буквами FBI .

Поскольку на вводной встрече, которую они провели в понедельник утром, Джерген и Дюбоз стали известны каждому оперативнику, спустившемуся в долину, — будь то ФБР, АНБ, Министерство внутренней безопасности или те, у кого сразу несколько «корочек», — VelociRaptor пропускают через заслон. За ним, на тупиковой улице, припаркованы ещё четыре чёрных Jeep Grand Cherokee — по одному перед каждым домом.

Дюбоз останавливается у адреса, куда их вызвали, и они выбираются из чудовищного «Форда».

В обычную ночь этот квартальчик, без фонарей, лежал бы в полной темноте после двух часов утра. Сейчас в домах светятся окна, давая достаточно рассеянного света — вместе с бледнеющей луной, — чтобы видеть, как крупные мотыльки порхают на радость летучим мышам, которые, с дрожью перепончатых крыльев, низко ныряют, взмывают, снова ныряют — и едят на лету.

Вместо газона дом окружает толстый слой гладких камней размером со сливу — словно гигантские мифические птицы, возможно стая арабских рухов, останавливались здесь ночью, чтобы откашлять содержимое своих зобов. Тут и там из «каменного ландшафта» поднимаются коллекционные кактусы — теневые фигуры, похожие на уродливых карликов из какого-нибудь толкиновского сна.

Следуя за Дюбозом по дорожке из бетонных плиток, слушая, как над головой летучие мыши своими острыми маленькими зубами хрустят хрупкими тельцами летающих жуков — поданных вторым блюдом после мотыльковых закусок, — Джерген всё острее чувствует: он чужак в чужой стране.

Один из трёх агентов, назначенных «обращать» людей в этом доме, открывает дверь.

— Ахмед аль-Адель, — говорит он, потому что не ожидает, что они запомнили его имя с вводной встречи пятнадцать часов назад. Это высокий, красивый мужчина лет тридцати с небольшим, сын иракских иммигрантов.

Как и остальные, кто вторгся на эту улицу с контейнерами Medexpress, набитыми механизмами контроля, Ахмед чисто выбрит, аккуратно пострижен и одет в чёрный костюм, белую рубашку и чёрный галстук. Он и двое других агентов прибыли сюда чуть больше четырёх часов назад, в девять вечера; но независимо от времени людям всегда легче выжать быструю, полную кооперацию, когда «агенты ФБР» одеты и держатся так, как кино давно приучило это изображать.

Действуя в некоторой степени инкогнито, Джерген и Дюбоз избегают клише «люди в чёрном». Джерген предпочитает стиль «пустынный спа»: спортивный пиджак Ring Jacket — серый, с белым микрогорохом; узкие белые брюки того же дизайнера; серые замшевые кеды Axel Arigato — с семью парами люверсов и шнуровкой, облегающие щиколотку. Ради забавы он носит сверхтонкие лёгкие титановые часы GraffStar Eclipse с полностью чёрным циферблатом, чёрными стрелками и чёрными галочками вместо цифр.

Дюбоз, как обычно — портновский позор, выглядит так, будто только что заехал с пахоты на кукурузном поле и не до конца переоделся, но нацепил пару блестящих штук, чтобы добавить лоска для быстрой поездки в Вегас.

— Они на кухне, — говорит Ахмед.

В этих домах живут одиннадцать человек, которым уже внедрили нанопаутинные механизмы контроля; скоро их включат в общедолинный поиск мальчика и его матери. Жильцов этих четырёх домов выбрали для инъекций потому, что среди них нет детей младше шестнадцати. Других людей «обратили» раньше этих, а в оставшиеся часы ночи обратят ещё многих.

Их системы контроля — последнего поколения; в них есть функция, известная как «комната шёпота». При активированной «комнате шёпота» они могут общаться микроволновой передачей, мозг с мозгом, — как когда-нибудь, по прогнозу прославленного Илона Маска, основателя автомобилей Tesla, это станет возможным и желательным. Это делает их исключительно эффективными искателями: пятьдесят и более человек, разделяющих общий «улей разума», быстро сообщают друг другу своё местоположение, обстановку и находки.

В этом доме должны жить двое — Роберт и Минетт Баттеруорт, обоим за тридцать: он преподаватель истории, она преподаватель английского. Они сидят за кухонным столом, притянутые пластиковыми стяжками к стульям, с заклеенными клейкой лентой ртами — хотя не потому, что их крики могли бы кого-то поднять по тревоге.

До инъекций и в течение четырёх часов после — пока наноконструкты обходят гематоэнцефалический барьер и собираются внутри черепа — отобранные, чтобы стать обращёнными, обычно бывают занудными. Они требуют соблюдения своих конституционных прав, задают назойливые вопросы и в целом становятся невыносимыми. Клейкая лента — лучшее средство от их утомительной болтовни.

Роберт и Минетт бледны, глаза распахнуты от затяжного ужаса; скоро они окажутся под контролем своих нанопаутин, но они — не единственные обитатели дома. Более молодая женщина, похожая на Минетт, тоже с заклеенным ртом, сидит за столом в инвалидном кресле.

Двое агентов, работающих с Ахмедом аль-Аделем, тоже здесь. Малкольм Кингман — внушительный афроамериканец, с лицом и манерой доброго священнослужителя, но с прямым, разделывающим взглядом судьи на Нюрнбергском процессе. Зита Эрнандес, симпатичная женщина, возможно лет тридцати, завершает этот похвально разнообразный состав.

Эрнандес интересует Джергена не только из-за красоты. На ней безупречно скроенные чёрные брюки, белая рубашка Michael Kors, застёгнутая до самого горла, чёрный блейзер Ralph Lauren. Единственное, с чем ей требуется помощь, — это обувь.

Джерген хотел бы её одеть. После того как разденет.

Прелестная Зита указывает на женщину в пижаме в инвалидном кресле.

— Это Глинис Гэллуорт, сестра Минетт. Она приехала из Александрии, Вирджиния, на неделю. Спала в задней спальне. Мы не знали, что она здесь, пока дела на кухне уже не зашли достаточно далеко.

Эта информация кажется Джергену озадачивающей. Александрия — дорогой, утончённый город. Он не может представить, чтобы кто-то добровольно уехал из Александрии и провёл неделю в маленьком доме с неудачным декором на тупиковой грунтовой улице в этой пустынной глуши.

Зита говорит:

— Глинис парализована с тех пор, как в подростковом возрасте повредила позвоночник. Она работает в Госдепартаменте, в Вашингтоне. Она слишком не в курсе ситуации, чтобы быть… «в теме», — то есть она хочет сказать: она не одна из нас .

Глинис выглядит такой же напуганной, как её сестра и муж сестры.

— Мы их укололи, — говорит Малкольм Кингман, — но не уверены, надо ли колоть её.

— Это «Аркадийцы-101», — говорит Дюбоз.

Кингман и Ахмед аль-Адель обмениваются взглядом, а затем оба смотрят на Зиту.

Дюбоз улыбается Глинис.

— Мэм, я уверен, вы не знаете, во что ввязались ваша сестра и ваш зять. Это срочный вопрос национальной безопасности, связанный с готовящимся актом ядерного терроризма.

Ошеломлённые Минетт и Роберт качают головами и протестуют против этих возмутительных обвинений сквозь клейкую ленту.

Глинис выглядит одновременно недоверчивой и испуганной, но ещё и растерянной.

Дюбоз говорит:

— У нас есть экстренное постановление суда FISA, разрешающее провести допрос с применением сыворотки правды, — словно даже суд FISA мог бы распорядиться о таком. — Вашего имени нет в этом постановлении. Мои коллеги должны были понять, что вас нельзя включать в эту процедуру. Но поскольку на кону выживание страны и это связано с совершенно секретной информацией, мы не можем позволить вам присутствовать при допросе вашей сестры и её мужа.

С этим он заходит за инвалидное кресло, выкатывает Глинис из кухни — в гостиную — и обратно в спальню, где она спала.

Картер Джерген улыбается Зите Эрнандес, и она выдерживает его взгляд с тем выражением, которое похоже на эротический интерес.

И Ахмед аль-Адель, и Малкольм Кингман вздрагивают и кривятся, когда из задней части дома раздаётся выстрел, — что говорит о них не лучшим образом.

Зита же остаётся невозмутимой и после второго, и после третьего выстрела. Джергену она очень нравится.