Лори Лонгрин — в темноте спальни родителей; под дверью в коридор — едва заметная ниточка света; на одном из трёх окон задёрнуты шторы, а два других отдают лишь полосы чёрной техасской ночи прерий, и звёзды слишком далеко, чтобы помочь ей видеть…
Она помогала по дому и иногда прибиралась здесь, поэтому достаточно хорошо знала расположение мебели, чтобы на ощупь пройти вдоль кровати, мимо скамьи у изножья, на которую в конце дня складывали стёганое покрывало, а затем — через открытое пространство к комоду.
Словно по волшебству овальное зеркало в комоде, казалось, собирало тот слабый свет, который был в комнате, и выглядело скорее не зеркалом, а окном в глубоко затенённую комнату в параллельном мире, где всё имело едва заметный глянец и где фигура, которая могла быть девочкой — или призраком девочки, — стояла без черт лица и в страхе.
Лори боялась, что не успеет выбраться отсюда и подняться в безопасное место прежде, чем Дженис Дерн и Крис Кто-бы-он-ни-был перестанут говорить о сексе и смерти в коридоре наверху. Когда злобная тварь Дерн вернётся в спальню Лори, эта мерзкая сущность поймёт, что по тупости позволила пленнице сбежать, и поднимет тревогу. Обыск дома может начаться одновременно с прочёсыванием территории вокруг.
Слева от комода была дверь в хозяйскую ванную. Справа — дверь гардеробной. В ослепляющей темноте дрожащие пальцы нащупали рычажную ручку на двери гардеробной — она могла бы издать трещащий звук, если дёрнуть слишком резко. Лори опустила ручку из горизонтального положения. Дверь, если разбухала, иногда заедала в коробке, поэтому она потянула осторожно.
В гардеробной она закрыла дверь и осмелилась включить свет.
Стоя на цыпочках, она едва дотягивалась до петли на конце шнура, который позволял опустить люк в потолке; к люку была прикреплена складная лестница. Тугие пружины люка сопротивлялись, но она сомневалась, что звук услышат через две закрытые двери да ещё и в коридоре. Когда люк открылся, лестница сама разложила три секции.
Она щёлкнула настенным выключателем и, в черноте, очищенной от света, по-обезьяньи полезла на четвереньках. Вскарабкалась на чердак, вслепую нащупала рычажок возврата в раме люка, нашла его — и поморщилась: три секции ступеней сложились гармошкой вверх с большим шумом, чем издавали, когда опускались на пол гардеробной, хотя, возможно, всё равно не настолько, чтобы привлечь чьё-то внимание. Нагруженный лестницей люк мягко хлопнул, вставая на место.
Пол на чердаке был настелен фанерой. В этой тьме под стропилами, достаточно высокой, чтобы отец мог стоять в полный рост, коробки были сложены рядами: всё рождественское — кроме ёлки, запечатанной в картон; лишние книги, снятые с полок внизу; сувениры из мест и времён, слишком далёких, чтобы сейчас быть интересными, но слишком важных, чтобы их выбрасывать; великолепное мамино свадебное платье в виниловом чехле на молнии, внутри сундука, обитого кедром…
Держа руки вытянутыми влево и вправо, а кончиками пальцев скользя по стенкам коробок, Лори вслепую продвигалась вперёд. Отец настелил этот пол, когда дом перестраивали незадолго до её рождения; он использовал лучшие материалы и крепил фанеру к балкам шурупами, а не гвоздями, но тут и там между слоями оставались маленькие пустоты, которые скрипели под ногами.
Этот центральный проход почти совпадал с коридором второго этажа, где Дженис Дерн и Крис Похотливый-Дурень всё ещё могли обсуждать его необъяснимую страсть к ней и её холодное равнодушие. Если над их головами в потолке достаточно сильно заскрипит, они могут решить, что причина — что-то большее, чем мыши.
Чердак убирали два раза в год, но пыль за это время всё равно накапливалась, и, проходя, Лори подняла её. Невыпущенное чихание защекотало нос, и она остановилась, зажала ноздри, пока позыв не прошёл.
Только она слышала, как колотится её сердце, хотя этот стук мешал понять, сколько шума она производит в остальном.
Когда чихание отступило, она снова двинулась — и тут же лицом вошла в шёлковые нити паутины, закрывшие её от бровей до подбородка. Вздрагивая, она остановилась, стирая липкие нитки, и думала, не ползёт ли сейчас по её волосам восьминогий архитектор.
Спокойно. Даже если паук у неё в волосах, он не укусит. А если и укусит, то укус не причинит вреда, если только это не коричневый отшельник. Это был не коричневый отшельник. Она просто знала , что не он.
Вдруг снизу донёсся голос зверюги — на такой громкости, что могло задребезжать стекло:
— Мелкая сучка, мелкое дерьмо , смылась! — а следом — другие голоса, хлопающие двери и быстрые шаги по передней лестнице.
Уверенная, что шум, который она теперь будет издавать, перекроется суматохой внизу, Лори пошла быстрее сквозь высокую тьму; левая ладонь всё ещё скользила по коробкам, но правая рука была вытянута вперёд. Она остановилась, когда выставленная рука коснулась холодной стали. Она нащупала тугую спираль и вышла на открытые винтовые ступени.
Ступени были покрыты резиной, а перила удерживали равновесие. Она почти бесшумно поднялась в круглую комнату на самой вершине и в центре дома, где окна по кругу впускали свет луны и звёзд. Это пространство было десять футов в диаметре — как закрытая смотровая галерея, куда жёны рыбаков выходили следить за лодками своих мужчин в море.
Морем в данном случае была равнина, тянувшаяся до каждого горизонта, сочная от высокой травы; и когда кто-нибудь поднимался сюда со страхом в сердце, он следил не за рыболовными траулерами, а за продвижением огня. В некоторые годы не приходили дожди, зато приходили солнце и ветер, и солнце с ветром делали из травы на тысячах акров сухую растопку. Природа и вскармливала, и мучила. Бывали времена, когда гром, казалось, возвещал бурю, но небо оказывалось наполнено большим количеством грохота и вспышек, чем дождя; дождь падал в таком жалком количестве, что на пару минут загонял птиц на насест, пока молнии выплёвывали огонь на равнину. Если ветер был яростным, необъятные поля дикого разнотравья могли поднимать стены пламени высотой в тридцать футов, а то и выше, и фронт огня двигался так быстро, как поезд. Когда у тебя много лошадей и недостаточно транспорта, чтобы вывезти их всех разом, ты хочешь наблюдать горящую равнину с высоты, чтобы знать, в каком направлении и с какой скоростью приближается пожар.
Круглая комната была почти вся из стекла, но на полке между двумя окнами стоял один из гибридных телефонов на восемь линий, который также служил интеркомом, с панелью индикаторов и подписанными кнопками почти для каждой комнаты в доме и для каждого из конюшенных корпусов.
Лори была почти уверена, что они будут искать её в доме, но поиск не распространится на чердак. Они будут думать, что она убежала — может быть, чтобы вскочить на лошадь или выскочить к трассе штата в надежде встретить водителя, который поможет.
Кем бы ни были эти люди, это был не настоящий ФБР. Настоящие агенты ФБР не хотели использовать мозговые импланты, чтобы делать из людей рабов, и они не рвали детскую коллекцию книг, и они не обещали переделать тебя в «Маленькую Мисс Лизни-Сопли». Эти самозванцы под видом ФБР не захотят, чтобы сюда приехал департамент окружного шерифа проверять сообщение о вооружённых бандитах, держащих заложников. Может, они просто смоются.
А если…
Если какие-то агенты ФБР могут быть настолько злыми, то, может быть, и окружному шерифу с его помощниками доверять нельзя. Может, они примут её звонок, с озабоченным видом выслушают и пообещают немедленно приехать с воем сирен… а вместо этого позвонят гадине Дерн или Крису Сексифренду и скажут: Мелкая сучка — на смотровой площадке на вершине дома. Тогда «плохошляпные» фэбээровцы прибегут сюда и сделают ей укол, и ей придётся целовать задницу чудовищу Дерн каждый раз, когда ей прикажут это сделать.
Лори стояла в тёмной комнате, глядя на тёмную равнину, и вся эта тьма словно сочилась в неё через глаза, уши и нос. Хотя в этом сезоне дожди прошли и трава была зелёной, ей хотелось огня, ветра и стен пламени, чтобы выжечь этих ненавистных захватчиков.
Потом она поняла, кому можно доверять. Пожарным.
В округе тут и там было несколько хорошо оснащённых пожарных частей и сеть добровольных пожарных — мужчин и женщин, — которые прошли подготовку. Её отец был одним из них. Пожарные были хорошими людьми, которые поддерживали друг друга. Она знала многих, потому что они собирались на пикник и игры в День поминовения и в День труда, а потом — снова, каждый декабрь, на вечернее празднование в арендованном зале в Уорстеде.
Начальником добровольцев был мистер Линвуд Хейни. Его жена, Коррин, тоже была добровольной пожарной. У них была дочь — Бонни Джин, больше известная как Биджей, — ровесница Лори. Биджей любила лошадей и мотоциклы, хотела, когда вырастет, стать снайпером морской пехоты, и Хейни жили всего в трёх милях — почти что по соседству, — так что дружба Лори и Биджей была неизбежна, как судьба или что-то в этом роде. Мистер и миссис Хейни наверняка ей поверят и приедут вместе с другими пожарными.
Пока она не взяла трубку, Лори забыла, что от этого на панели интеркома рядом с табличкой ПОЖАРНЫЙ ДОЗОР загорится зелёный индикатор. На самом деле в тот же миг такой же зелёный индикатор загорался на каждом телефоне в доме и в конюшнях — как раз справа от тёмных кнопок с надписями ХОЗЯЙСКАЯ СПАЛЬНЯ и ХОЗЯЙСКАЯ ВАННАЯ.
Может, никто из этих захватчиков прежде не замечал слов ПОЖАРНЫЙ ДОЗОР на телефонных панелях. Но если кто-то из мерзавцев сейчас окажется у телефона и посмотрит на него, он задумается, где находится «пожарный дозор» и кто может пользоваться телефоном в этом месте.
Она быстро вернула трубку на рычаг. Зелёный огонёк погас.
Долгое мгновение она стояла, дрожа, и пыталась придумать, что ещё можно сделать.
Ничего. Оставалось только позвонить Хейни, разбудить их и убедить собрать добровольных пожарных. Коротко, но убедительно. Достаточно коротко, чтобы, возможно, ни один из «плохошляпных» агентов ФБР не заметил огонёк ПОЖАРНЫЙ ДОЗОР, но достаточно убедительно, чтобы мистер Хейни не подумал, будто она разыгрывает его, и не перезвонил, чтобы поговорить с её родителями, тем самым предупредив гадину Дерн и её извращённых приятелей.
Лори не могла перестать дрожать.
Ей не нравилось быть трусихой. Она и не была трусихой. Просто осторожной. Мама говорила, что осторожность — одна из великих добродетелей.
Лошадиное дерьмо. Это была не осторожность. Это был парализующий страх.
Что бы подумал о ней тот миленький Итан Стэкпул, если бы увидел её сейчас?
Она подняла трубку. Зелёный огонёк. Она положила трубку.
Подняла снова. Зелёный огонёк. Она почти положила её опять, но потом набрала номер Хейни.