Sunday Magazine не входил в поле зрения Джейн.

Несколькими часами раньше она пережила у озера Тахо испытание, которое едва не стало для неё последним, — и теперь была потрясена и опустошена. Ей удалось добыть доказательства убийства, способные помочь вскрыть заговор, стоивший жизни Нику и стольким другим, но достались они ей дорогой ценой — эмоциональной, психологической и нравственной.

В холодный день, потемневший от грозовых туч, ослеплённая потоками снега, она ехала на юг, потом на запад, вырываясь из Сьерра-Невады, выходя из метели — и, после многих миль, выбираясь из той внутренней тьмы, в которой пребывала, к милости и благодарности за то, что выжила.

В Плейсервилле она наличными оплатила ночь в безликом мотеле, предъявив в качестве удостоверения водительские права на имя Элизабет Беннет: на ней был чёрный парик, обкорнанный как попало, тонна косметики и синяя помада — всё это превращало её в Лиз.

Она купила сэндвичи из гастрономии и пинту водки в ближайшем магазинчике, взяла кока-колу и лёд в нише с автоматами у мотеля, приняла душ настолько горячий, насколько могла выдержать, и, сидя на кровати, съела сэндвичи, слушая по радио Мэрайю Кэри. Она выпила водку с колой и допивала второй стакан, благодарная за то, что жива, — когда зазвонил её одноразовый телефон.

Она собиралась позвонить Гэвину и Джессике Вашингтон — там, на востоке Орандж-Каунти, друзьям, у которых она укрыла своего сына Трэвиса, в единственном месте на свете, где его было бы труднее всего найти. Если бы мальчик попал в руки её врагов, они бы убили его, потому что знали: его смерть наконец сломает её. Когда зазвонил одноразовый телефон, Джейн решила, что это Гэвин или Джесси: больше ни у кого этого номера не было.

Но это был Трэвис.

— Мамочка? Дядя Гэвин и тётя Джесси пошли за продуктами, и они так и не вернулись.

Джейн скинула ноги с кровати, встала — и почувствовала себя так, будто стоит перед палачом, а петля уже затянута на шее и под ногами вот-вот распахнётся люк. Она сразу же села — голова закружилась от ужаса.

Он был с Гэвином и Джесси больше двух месяцев. Если с ними что-то случилось, он остался один. Пятилетний — и один.

Сердце грохотало, как барабан похоронной процессии, но гораздо быстрее траурного ритма, отдаваясь эхом в крови и в костях…

Трэвис держался молодцом: старался быть сильным, как, по его представлениям, был бы папа, — испуганный, но собранный. Джейн смогла вытянуть из него подробности. Гэвин и Джесси поняли, что за ними следят, и как-то — неизвестно как — их связали с Джейн. На своём «Лэнд Ровере», с Трэвисом и двумя немецкими овчарками, они ушли из дома в тёмные пустынные холмы. Их преследовали.

— Этот грузовик — прямо огроменный и чокнутый… и, кажется, даже вертолёт, мам, вертолёт, который мог нас видеть в темноте…

…но им удалось уйти от захвата. Они доехали до тайного убежища — места, заранее одобренного Джейн, — в Боррего-Вэлли, к югу от Боррего-Спрингс.

Обосновавшись в небольшом доме на участке, принадлежавшем человеку по имени Корнелл Джасперсон, Гэвин побрил голову, Джесси изменила внешность — париком и макияжем, — и они поехали в город купить припасы. Они собирались вернуться через два часа. Прошло уже восемь.

Они должны быть мертвы. Они не позволили бы взять себя живыми и никогда не уклонились бы от обязанности позаботиться о Трэвисе. Гэвин и Джесси служили в армии; это были одни из самых лучших и самых надёжных людей из всех, кого Джейн когда-либо знала.

Она любила их как брата и сестру ещё до того, как доверила им ребёнка, а теперь любила ещё сильнее — за их безупречную преданность Трэвису. Даже в эти тёмные времена, полные ужаса и смертей, когда каждый день приносил новые угрозы и новые беды, новые удары по разуму и сердцу, она так и не привыкла к утратам. Эта пронзила её — как пуля в душу; и она бы уже захлебнулась слезами и оцепенела от горя, если бы её ребёнок не был в такой опасности.

Она не сказала Трэвису, что они мертвы. По запинке в его голосе она поняла: он и сам подозревает это, — но подтверждать его страх было бы бесполезно. Ей нужно было излучать спокойствие и уверенность, дать ему причину для храбрости.

— Ты где, солнышко? В том доме, где они тебя оставили?

Если бы он всё ещё был в доме, где Гэвин и Джесси собирались переждать вместе с ним, его, вероятнее всего, нашли бы быстрее.

— Нет. Мы с собаками пошли к Корнеллу, как и должны были, если случится беда.

Корнелл жил «вне сети». Его вряд ли скоро свяжут с Гэвином и Джесси. Там Трэвис мог бы быть в безопасности два-три дня — но не намного дольше. Слово мог ударило под дых.

— Милый, ты будешь в безопасности с собаками и с Корнеллом, пока я не приеду за тобой. Я за тобой приду , родной. Ничто меня не остановит.

— Я знаю. Я знаю, что придёшь.

— С Корнеллом всё в порядке? Он тебя не пугает?

— Он немножко странный, но он хороший.

Корнелл был блестящим чудаком; его чудачества осложнялись лёгкой формой аутизма.

— Корнелла нечего бояться. Делай, как он скажет, родной, и я приеду за тобой, как только смогу.

— Ладно. Я не могу дождаться… но дождусь.

— Мы больше не можем разговаривать даже по одноразовым телефонам. Теперь это слишком опасно. Но я приеду за тобой.

Она поднялась на ноги — и на этот раз стояла твёрдо.

— Никто и никогда не любил никого так, как я люблю тебя, Трэвис.

— Я тоже. Я ужасно по тебе скучаю… всё время. А у тебя есть та леди, которую я тебе дал?

«Леди» была камеей — лицом сломанного медальона, который он нашёл и счёл важным, потому что, по его мнению, пусть не по её, профиль, вырезанный в мыльном камне, был похож на Джейн.

Камея лежала на прикроватной тумбочке рядом с другими вещами — складным ножом, зажигалкой на бутане, мини-фонариком, маленьким баллончиком перечного спрея Sabre 5.0, четырьмя пластиковыми стяжками, туго свёрнутыми в кольца и перетянутыми резинкой, — инструментами и простым оружием и средствами связывания, которые она вычистила из карманов своей спортивной куртки, прежде чем повесить её. Сняв камею с тумбочки, она сказала:

— Она у меня в руке.

— Это на удачу. Как будто всё будет хорошо, если у тебя всегда будет леди.

— Я знаю, малыш. Она со мной. Я никогда её не потеряю. Всё будет хорошо.