Комната освещалась только потусторонним мерцанием телевизора; по стенам пульсировали едва заметные отблески движущихся на экране фигур — словно призрачные гости…

Энсел, окаменев, сидел прямо в кресле; в его серых глазах отражалась ложь и передёргивания Sunday Magazine …

Клэр не могла больше оставаться на месте, не могла просто смотреть, слушать и ничего не делать. Она поднялась и стала ходить взад-вперёд, огрызаясь в экран: «Дерьмо», «Лжец», «Ты, мерзкий ублюдок».

Это было не похоже ни на один прежний выпуск Sunday Magazine . Раньше программа избегала и слащавых хвалебных сюжетов, и ядовитых нападок, старалась держать баланс, порой даже выглядела почти высоколобой. Но это… Это была самая отвратительная таблоидная эксплуатация и нагнетание истерики. Этот спецвыпуск — «Прекрасное чудовище» — имел одну цель: выставить Джейн злым ангелом, предательницей своей страны, способной не просто на ужасающую жестокость, но, возможно, и получающей удовольствие от бессмысленных убийств.

На получасовой паузе ведущий начал дразнить тем самым «бомбовым» разоблачением, которым они несколько дней торговали в анонсах. Торжественным, зловещим тоном он пообещал показать его в следующем сегменте.

Пока шла первая реклама, Клэр присела на низенькую табуретку, закрыла глаза и обхватила себя руками — её пробирал холод.

— Что это такое, Энсел? Это же не журналистика — ни на йоту.

— Убийство репутации. Пропаганда. Те, против кого она попёрла, — гнилые жилы, что тянутся через правительство и технокомпании. Они готовы на всё, лишь бы уничтожить её, прежде чем она успеет рассказать правду.

— Ты думаешь, после этого люди всё ещё будут её защищать?

— Думаю. Эти идиоты слишком усердствуют, перегибают палку: лепят из неё девчачью версию Дракулы, Чарльза Мэнсона и Бенедикта Арнольда — в одном флаконе.

— Многие поверят… — тревожно сказала Клэр.

— Некоторые — да. Тупые. Доверчивые. Но не все. Может, даже не большинство.

— Я не хочу больше это смотреть.

— Я тоже. Но у нас нет выбора, верно? Мы — одно целое с Джейн. Они взрывают её жизнь — взрывают и нашу. Мы должны увидеть, что от нас останется, когда эта передача закончится.

После паузы Sunday Magazine вернулась к фотографии Джейн, сделанной после завершения подготовки в академии ФБР в Куантико, где она познакомилась с Ником: его тогда прикомандировали к Командованию боевой разработки Корпуса морской пехоты на той же базе. Затем показали свадебные снимки: Ник — в парадной форме морпеха, Джейн — в простом белом платье. Какая потрясающая пара.

Увидев своего погибшего сына и его невесту — такими счастливыми, такими живыми, — Клэр захлестнули эмоции.

Комментарий перешёл на кадры награждения Ника Военно-морским крестом — наградой на одну ступень ниже Медали Почёта ; Джейн смотрела на него с такой любовью и гордостью…

Клэр поднялась с табуретки, подошла к Энселу, присела на подлокотник его кресла и положила руку ему на плечо; он положил ладонь ей на колено, сжал и сказал:

— Я знаю.

И тут диктор заговорил о самоубийстве Ника прошлым ноябрём. Они с Джейн были дома, в Александрии, Вирджиния, готовили ужин, выпили немного вина. Их мальчик, Трэвис, ночевал у соседей — у другого пятилетнего ребёнка, чтобы родители смогли провести романтический вечер вдвоём. Ник пошёл в ванную… и не вернулся. Джейн нашла его одетым, сидящим в ванне. Служебным боевым ножом морской пехоты он так глубоко перерезал себе горло, что задел сонную артерию. Он оставил записку; первая фраза, написанная его аккуратным курсивом, дальше распалась на обрывки: «Со мной что-то не так. Мне нужно. Мне очень нужно. Мне очень нужно умереть».

С тех пор, как Джейн позвонила с той страшной вестью, прошло больше четырёх месяцев. Но слёзы Клэр и сейчас были такими же горячими, как тогда.

— Это, — торжественно произнёс диктор, — была история Джейн Хоук, и расследование полиции Александрии подтвердило каждую деталь. В дни после смерти Ника друзья говорят, что Джейн стала одержима тем, что она считала необъяснимым ростом самоубийств по всей стране. Она обнаружила, что тысячи счастливых, успешных людей — таких, как её муж, — без истории депрессии, лишают себя жизни без видимых причин. Взяв отпуск в ФБР и погрузившись в горе так глубоко, что друзья опасались за её психическое состояние, она начала изучать эту тревожную тенденцию — и вскоре это полностью поглотило её.

На миг показалось, что тон передачи может измениться: будто всё сказанное о Джейн в первые полчаса теперь рассмотрят с более сочувственной точки зрения, посеяв сомнения в официальном образе «предательницы» и «жестокой убийцы».

Затем в эфир вывели профессора университета, специалиста по профилактике суицидов. Он заявил, что в росте самоубийств за последние два года нет ничего необычного: показатели всегда колеблются. Он уверял, что доля обеспеченных, внешне благополучных людей, которые убивают себя, по-прежнему находится в нормальных пределах.

— Так не бывает, — сказала Клэр.

Потом появился эксперт по криминальной психологии — женщина с волосами, туго стянутыми в пучок, сухая, как борзая, с совиными глазами за круглыми линзами в чёрной оправе; на ней был безупречно строгий костюм, столь же суровый, как и её манера говорить о том, что известно о трудном детстве объекта.

Джейн. Фортепианное чудо-ребёнок с четырёх лет. Дочь знаменитого пианиста Мартина Дюрока. Кто-то говорил, что Дюрок был требовательным и холодным; Джейн с ним разошлась. Её мать — тоже талантливая пианистка — покончила с собой. Девятилетняя Джейн обнаружила в ванне окровавленное тело. Год спустя Дюрок женился снова — вопреки возражениям дочери. Ещё через десятилетие Джейн отказалась от полной стипендии в Оберлин, отвернулась от музыкальной карьеры, закончила четыре года колледжа за три и выбрала жизнь в правоохранительных органах.

— И особенно любопытно рассмотреть её шесть лет в ФБР, — сказала психолог. Камера приблизилась, выхватывая бледную, торжественную неподвижность её лица; она понизила голос, словно делясь доверительным: — За время службы в Бюро Джейн работала по делам, находившимся в ведении подразделений поведенческого анализа номер три и номер четыре, которые занимаются массовыми убийцами и серийными преступниками. Она участвовала в десяти расследованиях, восемь из них завершились раскрытием. Для молодой женщины, у которой могло быть давным-давно затаённое чувство обиды на мужчин, погружение в мир смертоносных мужчин-социопатов, необходимость мыслить как они — чтобы найти и задержать их, — могли оказать глубокое травматическое воздействие на её психику.

Клэр передёрнуло: ей почудилось, что сейчас надвигается какая-то мерзость. Она поднялась с подлокотника кресла Энсела.

— Что, чёрт побери, это значит?

Теперь на экране был Джей-Джей Кратчфилд. Диктор пересказал грязную историю этого убийцы, который хранил глаза своих жертв в банках с консервирующей жидкостью. Джейн ранила его и взяла живым.

А дальше — закадровый текст поверх видео с одинокой фермы, где два отморозка изнасиловали и убили двадцать две девочки. Здесь напарника Джейн по делу застрелили, и ей, одной, ночью, пришлось охотиться на двоих убийц, которые охотились на неё. Она уложила обоих; второго — в подвале, в «комнате для изнасилований», где убивали жертв, прежде чем закапывать их в бывшем свинарнике.

Ещё видео той ночи — снаружи фермы, уже после прибытия полиции. Джейн совещается с офицерами в перекрёстном свете проблесковых маячков патрульных машин; ослепительно красивая, как мстительная богиня, — но волосы растрёпаны, а подсвеченное снизу лицо становится чуть зловещим из-за теней, лежащих на нём, как тушь.

Sunday Magazine остановила кадр на крупном плане: красота не отрицалась, но как будто подразумевалось… Что? Тревожная жёсткость? Склонность к жестокости? Безумие?

И вот ведущий идёт по улице в Александрии — том самом городке, где жили Ник и Джейн, — и обращается к камере:

— Насколько тонка грань между героизмом и злодейством?

— Не будь идиотом, — сказала Клэр. — Их не разделяет тонкая грань. Это разные страны. Между ними океан.

Энсел молчал, мрачный.

— Когда хороший человек, — продолжил ведущий, — тяжело искалеченный глубокой детской травмой, слишком долго погружён в тёмный мир серийных убийц… не может ли он сбиться с пути?

Он остановился у здания полиции Александрии.

— После событий последних недель, сделавших Джейн Хоук героиней первых полос, департамент полиции, который первоначально признал смерть её мужа самоубийством, тихо возобновил дело. Тело эксгумировали. Последующее вскрытие и расширенные токсикологические анализы показали: в организме Николаса Хоука был мощный седативный препарат, а угол и характер смертельного пореза на шее не соответствуют самонанесённому ножевому ранению.

Клэр стало холодно — в сердце, в крови, в костях. Какой мир лжи. Какая наглость — и какая бесстыдность. Останки Ника кремировали. В Арлингтонском национальном кладбище похоронен только его прах. Нечего было эксгумировать.