В библиотеке множества кресел стояли ещё и два глубоких, длинных, удобных дивана — друг напротив друга, по разные стороны золотисто-сине-бордового персидского ковра. Корнелл часто спал то на одном, то на другом. Когда он проводил ночь в библиотеке, а не в бункере, сон у него обычно бывал приятнее — словно его любимые авторы писали ему сны.

Этой ночью он положил на каждый диван пухлые подушки и по одеялу. На столики у диванов он поставил маленькие охлаждённые бутылочки воды — на подставки. Рядом с каждой подставкой, в маленьком пластиковом пакете, он положил лимонное печенье с шоколадными крошками — на случай, если кто-то из них проснётся ночью и захочет перекусить перед тем, как снова заснуть.

Трэвис первым сходил в ванную, почистил зубы и надел чёрно-белую пижаму — как каратэ-кимоно. Оба дивана были большими, но он выбрал тот, что поменьше.

Когда Корнелл вошёл в ванную и увидел, что мальчик там оставил, у него заколотилось сердце и подкатило к горлу, и ему пришлось немедленно выйти.

Мальчик лежал на диване, устраивая вокруг себя одеяло; одна собака была рядом с ним, другая — на полу, возле тапочек своего хозяина.

Корнелл сказал:

— Э-эмм. Э-эмм. Э-эмм. Ты там оставил одну вещь, поэтому я не могу пользоваться раковиной.

— Я смыл, — заверил мальчик.

— Да-да-да. Ты смыл, пожалуйста и спасибо. Но рядом с раковиной ты оставил маленький пластиковый стаканчик. Э-эмм. Э-эмм. Э-эмм. И в стаканчике ты оставил маленький тюбик зубной пасты и… и… и твою зубную щётку, оставил её в маленьком стаканчике, в маленьком стаканчике. В маленьком стаканчике.

— А где мне её оставить?

— Не в ванной. Оставь со своими вещами. На столике там, рядом с твоей водой и печеньем, будет нормально. Это будет нормально. Это будет хорошо.

Мальчик откинул одеяло и сел.

— Ладно. Да, конечно. Прости, что я оставил это там. Но почему?

Корнелл переминался с ноги на ногу, не зная, не решат ли всё-таки собаки на него напасть.

— Э-эмм. Э-эмм. Ну, это зубная щётка, а зубная щётка — вещь очень личная, очень, и когда рядом с раковиной, где я собираюсь чистить свои зубы… стоит щётка, не моя… это как будто меня выскабливают… нет, то есть как будто меня трогают, а меня никогда нельзя трогать.

— Дядя Гэвин объяснял, почему так, — сказал мальчик. Он сунул ноги в тапочки. — Но про зубную щётку я, наверное, не знал.

— Я тоже, — Корнелл вздрогнул. — Э-эмм. Это сюрприз.

Мальчик взял пластиковый стаканчик со щёткой и отнёс к своему дивану, поставил на столик рядом с печеньем.

— Извините, мистер Джасперсон.

— Не за что извиняться, не за что, не за что. Ты не знал, я не знал, никто не знал.

Корнелл пошёл в ванную, почистил зубы и переоделся в пижаму — мягкую и голубую, как небо. Спать хорошо он мог только в мягком и голубом.

Снова в библиотеке он выключил весь свет, кроме лампы из выдувного стекла на дальнем конце дивана — подальше от его головы. От неё исходило мягкое персиковое сияние.

— Я всегда оставляю одну лампу, — сказал Корнелл. — Ничего?

— Конечно. Даже если никаких бабаек нет, всё равно приятно не спать в темноте.

Корнелл устроился на своём диване. Натянул одеяло. Повернулся на бок и посмотрел через персидский ковёр на мальчика с его собаками.

— Ты в порядке?

— Да. Наверное. А вы в порядке?

— Я в порядке. Э-эмм. Э-эмм. Э-эмм.

— Что вы хотите сказать? — спросил мальчик.

Корнелл указал за голову — на столик рядом с диваном.

— Видишь там iPod?

— Да. Вижу.

— Иногда ночью, если я просыпаюсь и мне страшно, я включаю музыку — она помогает мне чувствовать себя лучше. Ничего? Я сделаю тихо.

— Мне не помешает. Моя мама — музыкант. Она играет на пианино. Она правда очень хорошо играет.

— Я с нетерпением жду встречи с твоей мамой.

— Она вам понравится. Всем нравится. Кроме всех плохих парней, которых она сажает в тюрьму. Она самая лучшая.

Корнелл сказал:

— Она скоро будет здесь.

— Она обещала, — сказал мальчик. — Она всегда держит обещания.

Обе собаки зевнули так широко, словно разговор их утомил.

Корнелл не хотел обидеть собак, поэтому больше ничего не сказал.

Вскоре мальчик уже тихо сопел во сне.

Корнелл лежал и смотрел на мальчика и на больших собак, удивляясь, что они здесь; что его гостю понравились сэндвичи на обед — и другие сэндвичи на ужин. Он удивлялся, что прочитал мальчику вслух почти весь роман Брэдбери.

Всегда прежде Корнеллу хотелось, чтобы сегодня было в точности таким же, как вчера, и он надеялся, что завтра будет таким же, как сегодня.

Теперь всё стало другим, и он хотел, чтобы завтра было таким же другим , как сегодня.

С другой стороны, если всё может так сильно измениться за один день, то, может быть, всё изменится снова — и, возможно, в следующий раз уже не так хорошо.