Конопатая мелкая сучка продолжает ухмыляться Дженис Дерн. Ей велели держать свой поганый язык за зубами, иначе рот заклеят скотчем, поэтому она молчит. Но эта девчонка умеет издеваться и оскорблять взглядом ничуть не хуже, чем словом.

Если бы Франсин, старшая из четырёх сестёр Дерн, уже не была жива, Дженис пришлось бы задуматься: не реинкарнация ли это другой — один в один, та же пацанка-сучка.

Чтобы отбить у пленников охоту бунтовать против этого незаконного задержания, десятерых работников заперли в Конюшне № 2. Выходы из длинного здания охраняют Педро и Алехандро Лобо.

У некоторых задержанных есть супруги или другие люди, которые ждут их дома к определённому часу. Им разрешили сделать телефонные звонки — под строгим контролем — и объяснить, что сегодня они задержатся на работе. Очень надолго.

С семьёй другая проблема. Они подпитывают друг друга силой и уверенностью. Как единое целое они опасны. Чтобы управлять ими проще и не дать им сговориться и сделать какую-нибудь глупость, их разделили.

Здесь, в доме, Алексис Лонгрин прикована к стулу у кухонного стола; за ней присматривает Крис Робертс. Чейз Лонгрин заперт в маленькой туалетной комнате без окон внизу, в коридоре: сидит на унитазе, скован по щиколоткам и по запястьям; стягивающая перемычка между наручниками не даёт ему даже встать.

Палома Сазерленд, оставив Салли Джонс одну — перекрывать подъездную дорожку «Кадиллаком Эскалейд», — сидит с двумя младшими девочками, восьмилетней Дафной и шестилетней Артемидой, в спальне, которую они делят. Палома умеет обращаться с маленькими детьми. Им, пожалуй, даже может нравиться быть у неё «в плену». Во всяком случае, Дафна и Артемида ещё слишком малы, чтобы двенадцатилетняя Лори успела их полностью испортить, хотя Дафна раньше уже показывала вспышки упрямого сопротивления.

Себе Дженис оставила старшую из дочерей Лонгрина.

Лодыжки Лори стянуты пластиковыми стяжками к передней перекладине ножек её стула у письменного стола — так, чтобы она не могла подняться. Левая рука так же привязана к подлокотнику.

Правую руку Дженис оставила свободной — в качестве оскорбления.

— Одной рукой удобно ковырять в носу. Ты похожа на девчонку, которая ковыряет в носу постоянно. Сопли жрёшь? Очень уж ты похожа на задроченную девчонку, которая сопли жрёт. Ты ведь хочешь мне фак показать, да? Ты такая — грубая, хамская. Вот и оставила тебе руку свободной ещё и для этого. Но знаешь что? Покажешь — я рукояткой пистолета по пальцам, как молотком, хрясь — все костяшки на месте переломаю. Всё. Больше ты мне дерьмо не кидаешь. Я его больше не буду терпеть.

Лори не дуется и не съёживается трусливо. Сидит с каменным безразличием — но настороже: замечает всё, что делает Дженис.

В книжном шкафу — примерно сотня томов, мягкие обложки и твёрдые, сплошь подростковые романы. Дженис не читала ни одной из этих книг и не слышала ни об одном из авторов. Но несколько минут она перебирает коллекцию, издавая тихие насмешливые звуки, вздыхая, качая головой — показывая презрение к ребяческому литературному вкусу девчонки.

Она лезет и в ящики комода, перетряхивает содержимое. Достаёт какие-то вещи — рассмотреть поближе — и бросает на пол, а затем небрежно топчет, когда подозревает, что это из тех вещей, которые девчонке особенно нравятся.

Наконец Дженис берёт кресло и переносит к столу, садится напротив Лори. Дженис молчит — просто смотрит в профиль своей пленницы.

Спустя некоторое время Лори бросает на неё взгляд — без выражения — и снова поворачивает голову вперёд, глядя на столешницу.

— Это что ещё за хрень на стенах? — спрашивает Дженис.

Лори молчит.

— Ладно, можешь говорить. Я не стану тебе рот заклеивать. И вообще — что это за «девчачья» комната такая?

— Это то, что мне нравится.

— Я не вижу тут ничего девчачьего.

— Лошади — это девчачье. Много девчонок любят лошадей.

— Окей, но я не вижу тут ничего «девчачьего».

Лори молчит.

— Когда тебе исполнится тринадцать?

— В следующем месяце. А вам-то что?

— На скейте катаешься?

— Да.

— А что за футболка «semper fi» и постер? В морпехи хочешь, когда вырастешь?

— Могу захотеть — значит, пойду.

С расстояния примерно в два фута Дженис молча смотрит в профиль девчонки. Наконец говорит:

— Так ты что, лесба?

— Нет. Конечно нет.

— Другие девчонки, настоящие девчонки, вешают постеры бойз-бэндов.

— Бойз-бэнды и актёры — не крутые, — говорит Лори.

— А кто, по-твоему, крутой? Девичьи группы? Актрисы с длинными гладкими ногами и мокрыми губами, которые можно целовать?

Лори снова поворачивается к Дженис и сверлит её взглядом.

— Вы мерзкая. Пошлая и тупая.

Дженис понимающе улыбается.

— Так кто, по-твоему, крутой?

— Те, кто делает правильно — даже если это трудно. У кого хватает кишки. У кого есть хребет.

— Ну да, знаешь, лесбе тоже нужен хребет — чтобы «каминг-аут» сделать, — поддевает Дженис.

— Может, вы не заметили, но на постере морпех — мужик. И он красавчик. Он один может пройти через целую армию таких, как ваши бойз-бэнды, и всех уложить.

Теперь они смотрят друг другу в глаза, и «переглядки» — то, что Дженис умеет. У неё тяжёлый, давящий взгляд: люди встречают его и пугаются, но зачастую ещё больше боятся отвести глаза. Один из мужчин, с которым она пожила, а потом бросила, сказал, что у неё «глаза убийцы с топором». Другой говорил, что во время секса её жёлто-карие глаза были дикие, как у какого-то зверя из джунглей, яростного хищника, — и это его заводило, пока он не понял: хищный у неё взгляд и тогда, когда секса не планируется, даже в минуты, которые он считал нежными. Такие «оскорбления» она принимает как комплименты. Она пользуется своим взглядом, словно стилеттом: пронзает им людей — в том числе тех, в кого ей было бы приятно всадить и настоящий клинок.

Девчонка не отводит глаз, и Дженис наклоняется ближе — пока между их лицами не остаётся фут, — и опускает голос почти до шёпота:

— Джейн Хоук тебе про импланты в мозг рассказывала? Или, может, папаше рассказала, а ты подслушала?

— Не понимаю, о чём вы.

— Нет, даже если твой папаша знает, он бы тебя не пугал — не стал бы тебе этого рассказывать. А вот я стану.

Не разрывая зрительного контакта, Дженис касается указательным пальцем внутреннего сгиба левой руки девочки.

Лори дёргается, но молчит и глаз не отводит.

— Вот сюда вену находят и вгоняют иглу. Три большие ампулы — а в них, может, миллионы крошечных машинок в жидкости, каждая — всего из нескольких молекул. Наноконструкты. Они плывут по крови, поднимаются в голову, собираются в сеть — в механизм управления, который питается электрическими токами твоего мозга. Потом тебе говорят забыть — и ты забываешь. До конца жизни мы тобой владеем, но ты об этом не знаешь. До конца жизни ты делаешь ровно то, что тебе говорят, и тебе приятно это делать. Скажем: убей сестёр — убьёшь. Скажем: убей себя — убьёшь. И больше никакой дерзости от Лори Лонгрин. Никаких ухмылочек, никаких язвительных подколов, никакого «характера». Только послушная маленькая Лори — так и рвётся угодить, так и рвётся мне задницу лизать, если я захочу, чтобы её лизали.

Дженис видит отчаяние в глазах пленницы и понимает: не ошибается.

Голос девочки всё же подрагивает едва заметной дрожью:

— Если бы у вас это было, вы бы уже меня кололи.

— Конечно, да. О, я бы с наслаждением. Я бы тебя домашним зверьком держала. Но мой босс решает — кого и когда. А может, кто-то над ним решает. Босс говорит: по сценарию нам надо быть осторожными, выбирать, кого именно поработить уколом. По сценарию не положено за одну ночь наколоть миллионы таких, как ты.

Нахмурившись, девочка спрашивает:

— По какому сценарию?

— Это просто он так выражается. Но ты меня слушай, мисс Характер. Доберусь я до этих ампул — хоть через неделю, хоть через год, — я вернусь за тобой и вколю. Мне плевать, что там «сценарий», что там босс. До конца своей паршивой жизни будешь оглядываться, но ты меня не увидишь — пока я не окажусь рядом. И тогда станешь моей лизоблюдкой, мисс Подлиза.

Запуганная, девочка отводит взгляд. Но затем собирается с духом и говорит:

— Да вы просто ходячая говорящая куча лошадиного дерьма — вот вы кто. — Она снова встречается глазами с надзирательницей и улыбается. — Это каким же надо быть тупорылым, чтобы думать, что картошка растёт из семян?

У Дженис иногда бывают проблемы с характером. Это не значит, что ей нужен психолог или терапия. К чёрту. Она не вечно злая истеричка. У неё нет никакой «психологической проблемы». Она просто человек, который умеет брать своё: она видит, как устроен мир, и понимает, как он должен быть устроен, — и у неё, чёрт возьми, быстро кончается терпение, когда она сталкивается с такими, как эта конопатая мелкая дерзкая поганка, вся из одного сплошного «отношения», которая никогда не станет ничем, кроме песка в шестернях.

Нет никакой опасности, что Дженис забьёт Лори Лонгрин насмерть — как Эгон забил насмерть того пьяного ковбоя.

Как красив был Эгон в своей холодной, точной ярости — мэтр балета, придающий жестокому насилию танцевальную грацию.

Дженис не станет выхватывать пистолет, не станет стрелять этой девчонке в её наглую ухмыляющуюся рожу. Никакой опасности. Совершенно никакой.

Её ответ на насмешку про картофельные семена — выверенный: ровно столько телесного «воспитания», сколько нужно, чтобы научить эту нахальную девчонку хоть каким-то манерам. Дженис поднимает руку и со всей силой бьёт Лори по щеке — в уроке должна быть боль — а затем с той же силой бьёт её тыльной стороной ладони.

Девочка задыхается от шока, но не вскрикивает.

Дженис встаёт и уходит в соседнюю ванную. Некоторое время она держит саднящую ладонь под холодной водой.

Когда она возвращается в спальню, девочка сидит с каменным лицом. Она никак не признаёт присутствия своей надзирательницы. Нитка крови «прострачивает» путь от правого уголка рта вниз — по подбородку, по тонкой шее.

Дженис не возвращается на стул, который до этого пододвинула к девочке, но и не уносит его обратно на место. Пусть сучка боится продолжения их «беседы». Пусть гадает, когда разговор начнётся снова, к чему приведёт, какие будут последствия.

Вместо этого Дженис идёт к книжным шкафам. Она вырывает печатные блоки из переплётов твёрдых обложек и рвёт в клочья мягкие. Скорее всего, именно из книг эта сбившаяся с пути девчонка и набралась своего отношения.

Так было и с Франсин, детской мучительницей Дженис: уж она-то обошлась бы с Золушкой куда хуже, чем Синдины ненавистные сводные сёстры.