В десяти милях от ранчо Хоуков Эгон Готтфри руководит операцией: взять Ансела и Клэр Хоук под контроль и добиться от них самого полного содействия в поисках их невестки.

Впрочем, «под контроль» — слово чересчур официальное. У каждого в команде Готтфри есть действующие удостоверения Министерства внутренней безопасности. Есть и действительные документы АНБ и ФБР — хотя в этих двух ведомствах они числятся лишь на бумаге. Им начисляют три зарплаты и обеспечивают три пенсии — якобы за то, что они «сохраняют и защищают» Соединённые Штаты, хотя на деле они работают на революцию. Руководители революции следят, чтобы их пехота была щедро вознаграждена той самой системой, которую она намерена свалить.

Благодаря успешной карьере в Министерстве внутренней безопасности Эгону Готтфри предложили примкнуть к техно-аркадийцам — визионерам, которые ведут тайную революцию. Теперь он один из них. А почему бы и нет? Он и в Соединённые Штаты всё равно не верит.

Техно-аркадийцы изменят мир. Они усмирят сварливое человечество, покончат с бедностью, создадут утопию с помощью технологий.

Во всяком случае, так нас хотел бы убедить Неизвестный Драматург.

Хоуков не арестуют. Готтфри и его люди возьмут их в своё распоряжение. Ни адвокатов, ни суда — ничего такого.

Прибыв в Уорстед, штат Техас, вскоре после четырёх пополудни, Эгон Готтфри успевает заскучать в этом городишке уже через полчаса после заселения в Holiday Inn.

В 1896 году, когда эта захолустная дыра стала перевалочным пунктом, через который фермы и ранчо окрестностей отправляли свою продукцию на рынок, она называлась «Станция Стрижки овец» — из-за того, сколько тюкованной шерсти проходило тут по пути к текстильным фабрикам.

Такова история, и нет смысла в ней сомневаться.

К 1901 году, когда поселение получило статус города, основатели решили, что название «Станция Стрижки овец» недостаточно изысканно для их видения будущего. К тому же остряки регулярно называли её «Станцией Овечьего дерьма». Тогда её переименовали в Уорстед — по образцу Уорстеда, прихода в Норфолке, Англия, где впервые начали делать камвольную шерсть.

Во всяком случае, именно в это Готтфри и должен верить.

Теперь здесь живут больше четырнадцати тысяч простых сельских обитателей.

Как бы они ни называли этот город, Эгон Готтфри видит в нём нечто тонкое, недописанное — словно карандашный набросок художника перед тем, как он перейдёт к маслу. Но так ему кажется в любом месте.

На улицах нет тени. Единственные деревья — в парке на городской площади, будто на декорации выделили ограниченный бюджет.

Под закат он бродит по центру: дома тут в основном с плоскими крышами и парапетами — такими, за которыми и злодеи, и шерифы в тысячах старых фильмов приседают, чтобы стрелять друг в друга. Многие здания сложены из местного известняка или из рыжевато-ржавого, пескоструйного кирпича. Архитектура здесь настолько однообразна и проста, что даже торговая палата не назвала бы её «живописной».

У стейкхауса «Хулио», где бар выходит на приподнятую крытую террасу с видом на улицу, Палома Сазерленд и Салли Джонс — две агентки под началом Готтфри, приехавшие из Далласа, — сидят ровно там, где и должны: потягивают напиток за столиком у самой улицы. Он проходит мимо, и они ловят его взгляд.

А в парке, на скамейке, Руперт Болдуин изучает газету. В Hush Puppies, в просторном вельветовом костюме, бежевой рубашке и боло с декоративной бирюзовой пряжкой он выглядит как занудный школьный учитель биологии, но на самом деле он жёсткий и беспощадный.

Когда Готтфри проходит мимо, Руперт лишь прочищает горло.

На другой скамейке сидит Винс Пенн — вдвое шире, чем выше, с плоским лицом и огромными руками прирождённого душителя.

Винс держит пригоршню камешков. Время от времени он со злобной точностью швыряет очередной — метя в беспечных белок, которых уорстедцы приучили доверять людям.

К югу от парка стоит двухзвёздочный семейный мотель «Пёрпл Сейдж Инн» — такая же неубедительная локация, как и любая в этом городе.

Перед номером 12 припаркован кастомный Range Rover от Overfinch North America — с серьёзными доработками по мощности, карбоновым обвесом и титановым выхлопом с двойными заслонками; недавно такая привилегия появилась у некоторых участников революции. Этот Range Rover означает, что двое старших агентов Готтфри — Кристофер Робертс и Дженис Дерн — уже заселились.

Считая самого Эгона Готтфри и двух людей, которые прямо сейчас ведут наблюдение за въездом на ранчо Хоуков в десяти милях к востоку от Уорстеда, группа из девяти человек в сборе.

В этой операции они не используют одноразовые телефоны — даже не рации Midland GXT, которые нередко бывают полезны. В некоторых местах страны, и Техас — одно из них, слишком много параноиков убеждены, что элементы власти и отдельных отраслей плетут злодейские заговоры; среди таких встречаются и действующие силовики, и бывшие военные, и они проводят бессчётные часы, прослушивая СВЧ-передачи в поисках доказательств, которые подтвердили бы их безумные подозрения.

Во всяком случае, так нас хотел бы убедить Неизвестный Драматург.

Готтфри продолжает прогулку по городу уже не для того, чтобы удостовериться в присутствии своей команды, а просто чтобы убить время; солнце клонится к закату и заливает улицы багровым светом. Некогда бледные известняковые стены теперь сияют отражением — и кажутся сложенными из полупрозрачного оникса, подсвеченного изнутри. Светится сам воздух, словно весь невидимый спектр — инфракрасный и прочий — начинает проявляться глазу, будто иллюзия, именуемая миром, сейчас лопнет и покажет, что скрывается под этой так называемой реальностью.

Эгон Готтфри — не просто нигилист, считающий, что жизнь лишена смысла. Он радикальный философский нигилист: он утверждает, что объективного основания для истины не существует, значит, не существует и самой истины; более того, весь мир и его существование — существование всех — это фантазия, яркий морок.

Мир эфемерен, как сон; каждый миг дня — мираж в бесконечных сотах миражей. Единственное, о чём он может с уверенностью сказать, что это существует, — его разум, завернутый в иллюзию физического тела. Мыслю — значит, существую. Но его тело, его жизнь, его страна и его мир — всё это иллюзия.

Приняв такой взгляд на человеческую участь, ум попроще мог бы сойти с ума, капитулировать перед отчаянием. Готтфри же сохранил рассудок, потому что подыгрывает иллюзии, называемой миром, словно это театральная постановка для непостижимой аудитории, словно он — актёр в драме, сценария которой никогда не видел. Это кукольный театр. Он — марионетка, и его это устраивает.

Его это устраивает по двум причинам. Первая — у него до остроты отточено любопытство. Он сам себе фанат и жаждет узнать, что с ним будет дальше.

Вторая — Готтфри нравится его роль фигуры власти, имеющей силу над другими. Пусть всё это ничего не значит, пусть он ничем не управляет и просто плывёт по течению, чтобы не выделяться, — всё равно куда лучше быть тем, через кого Неизвестный Драматург проявляет свою власть, чем тем, на кого эта власть обрушивается.