Какой чудесный день выдался.

Может, и не стоило ему быть таким чудесным — при том, что Гэвин и Джессика, скорее всего, мертвы, и из-за мальчика столько проблем.

Но хорошее и плохое обрушивалось без всякой рифмы и причины. Только что деньги сыпались дождём — а в следующий миг тебя накрывало дерьмовой бурей.

Корнеллу нужно было принимать всё как приходит, не слишком радоваться и не слишком расстраиваться. Стоило ему обрадоваться или расстроиться — и он ощущал себя подавленным: будто чувства обретают вес и давят на него, кожа натягивается так туго, что, кажется, вот-вот лопнет, нервы потрескивают, а в костях поднимается зудящий гул, словно крошечные пчёлы устроили улей у него в скелете. Тогда приходилось ложиться в темноте и тишине и думать о водоёме где-то в глубокой пещере — о неподвижной воде, по поверхности которой не дрожит ни один отблеск, в которой ничто не плавает; нужно было позволить чёрной воде успокоить натянутую кожу, позволить безмолвной воде унять нервы, позволить прохладной воде утопить пчёл в костях, позволить воде держать его на плаву — чтобы тяжесть больших эмоций отступила.

После обеда Корнелл решил, что мальчик будет смотреть телевизор. Он полагал, что обычные дети в основном смотрят телевизор, играют в видеоигры и безжалостно изводят друг друга; то есть «обычные» — в сравнении с ненормальным ребёнком, каким был он сам.

Небольшая спутниковая тарелка, спрятанная на крыше амбара, питала телевизор в библиотеке Корнелла. Он никогда не смотрел ни передач, ни новости — всё там было либо унылым, либо враньём. Он включал телевизор всего на минуту в день, лишь чтобы убедиться: привычные шоу ещё идут в эфире, а значит, конец цивилизации пока не начался.

Этого мальчика телевизор тоже не интересовал. Ему просто хотелось увидеть маму, и он в основном сидел на ковре, обнимаясь с собаками.

Мальчику оставалось ждать, пока мама доберётся сюда, а добраться будет непросто, учитывая, что, по словам Гэвина, её разыскивает каждая правоохранительная служба. Она приедет не раньше завтрашнего дня — а может, и ещё позже.

Внезапно Корнелл подумал: а что, если мама Трэвиса вообще до них не доберётся. Она может умереть. Матери умирали. Его собственная мать умерла от передозировки наркотиков.

Если мама мальчика умрёт… куда он пойдёт? Отец умер несколькими месяцами раньше. Если Гэвин и Джессика мертвы и если мама умрёт, останется ли у мальчика хоть какое-то место, куда можно пойти?

Мама не должна умереть. Не должна умереть. Не должна умереть.

Корнелла накрыла страшная печаль, пока он смотрел на троих своих гостей и думал о том, что мальчику, возможно, некуда будет деваться.

Хотя Корнелл хорошо разбирался в математике, кодинге и разработке популярных приложений, с большими эмоциями он справлялся плохо. Большие эмоции делали его тяжёлым; они стягивали его, заставляли потрескивать и жужжать изнутри.

Ему надо было отложить эту страшную печаль в сторону — прежде чем она станет такой тяжёлой, что придавит его, прежде чем заставит оставить мальчика одного, уйти в бункер и лежать в тихой темноте часами.

Он представил печаль серым кирпичом свинца, давящим на сердце. Представил, как кладёт этот кирпич в коробку FedEx и адресует тому, кого действительно следовало бы придавить печалью, — вроде террориста-смертника, который убивает людей. Представил, как фургон FedEx уезжает прочь, уменьшается вдали… и исчезает из виду.

От этого Корнеллу стало легче, но если бы он просто сидел и смотрел, как мальчик обнимается с собаками и ждёт маму, печаль вернулась бы снова. Значит, нужно было сделать то, что он всегда делал, чтобы сохранять равновесие и устойчивость.

— Мне нужно читать, — сказал он.

Мальчик поднял голову от собак.

— А что вы будете читать?

— Только не Ральфа Уолдо Эмерсона. Нет, нет, нет. Никогда больше. И не Зигмунда Фрейда. Он был безумнее любого из своих пациентов. Я люблю романы, рассказы. Художественная литература помогает мне чувствовать себя лучше.

— Я тоже немного умею читать, — сказал мальчик.

— Это очень хорошо. Уметь хоть немного читать в твоём возрасте — это очень хорошо, — сказал Корнелл, поднимаясь из кресла.

— Вы бы почитали мне, мистер Джасперсон?

Корнелл застыл на полпути из кресла. Поза была неудобной: одна рука на подлокотнике, он всё ещё подталкивал себя вверх, одна нога на полу, другая в воздухе — чтобы перекинуть её через пуфик; и всё же он «защёлкнулся» в этой конфигурации, словно суставы спаялись. Он моргнул, уставился на мальчика, открыл рот, чтобы ответить, — и понял, что лишился дара речи.

Чтение было для Корнелла делом личным — личнее чего бы то ни было. Стоило ему погрузиться в историю — и он становился свободен. Он мог превратиться в главного героя — мужчину или женщину, ребёнка или взрослого — и прожить другую жизнь, не свою, больше не «ненормальный» ни внешностью, ни поведением. Ему никто никогда не читал вслух; он был самоучкой. Ему и в голову не приходило, что можно читать вслух другому человеку. Это казалось опасным самораскрытием — и грубым вторжением во внутренний мир слушателя.

— Моя мама иногда читает мне, — сказал мальчик.

Опираясь на одну руку и одну ногу, всё ещё держа другую ногу в воздухе, Корнелл сказал:

— Правда?

— Папа тоже иногда читал мне. И дядя Гэвин.

— Как странно, — сказал Корнелл.

Мальчик нахмурился.

— Ничего странного.

— Разве?

— Нет. Это приятно. Родители всё время читают детям.

— Не мои родители.

— Я бы тоже читал вам, если бы умел читать лучше.

Поднятая нога Корнелла опустилась на пол, и что бы ни было причиной его паралича, это прошло. Он постоял, подумал немного и сказал:

— Мы ведь не на диване? Мы будем в отдельных креслах? На расстоянии?

— Конечно. Как хотите. Можно я сяду в La-Z-Boy, и собаки тоже смогут залезать ко мне в кресло, когда захотят?

— Они меня не атаковали, — сказал Корнелл. — Они меня не атаковали. Они не атаковали. Это хорошие собаки. Пусть у них будет своё кресло — или пусть делят с тобой.

— Отлично! Так что вы будете читать?

— Дай мне минутку решить, пожалуйста и спасибо.

Заинтригованный самой новизной — читать вслух, — Корнелл пошёл вдоль полок.

Мальчик был умным — но, пожалуй, до Достоевского ещё не дорос. Сам Корнелл до Достоевского не дорос, пока ему не исполнилось тринадцать. Диккенс? Возможно. Он шёл вдоль полок, читая названия, и наконец выбрал книгу.

Он опустил свою внушительную тушу в кресло и сказал:

— Я читал это четыре раза. Тебе понравится.

Он открыл книгу и начал читать:

— «Во-первых, дело было в октябре — редком месяце для мальчишек. Не то чтобы другие месяцы не были редкими. Но, как говорят пираты, бывает и плохое, и хорошее».

— Что это за книга? — спросил мальчик.

Корнелл поднял роман так, чтобы мальчик увидел обложку и имя автора.

— « Сгинь, мрак!» мистера Рэя Брэдбери. Звучит очень страшно, но на самом деле не очень. Это магия.

— Страшно — это нормально, — сказал мальчик. — Просто иногда бывает страшно.

Так они и провели долгий день: Корнелл читал, мальчик слушал, а собаки — то одна, то обе — делили La-Z-Boy со своим юным хозяином. Поначалу читать вслух кому-то было самым странным занятием на свете, но вскоре это перестало казаться странным.

Какой чудесный день выдался.

Теперь на долину Боррего опустилась ночь.