Эгон Готтфри оставляет шестерых своих людей держать семью Лонгринов и их работников под стражей — под прицелом — до тех пор, пока они не получат от него вестей. Задержанным нельзя позволить сделать несопровождаемый телефонный звонок: наверняка это был бы звонок Анселу и Клэр Хоук — предупредить, что их вычислили в Киллине.

Руперт Болдуин и Винс Пенн поедут с Готтфри. Пока они забираются в свой Jeep Wrangler, а он подходит к своему Rhino GX, Дженис Дерн, вышедшая следом из дома, окликает:

— Эй, Эгон. Можно на минутку?

Дженис — преданная революционерка и эффективный агент, но она кажется слишком перетянутой, словно в один из этих дней внутри неё начнёт нарастать серия зловещих звуков — сорванные шестерёнки, выстрелившие пружины, лопнувшие маховики, — и всё это закончится тем, что из её ушей, ноздрей, рта и прочих отверстий брызнет сверкающая, дымящаяся требуха часового механизма.

Она стоит слишком близко к Эгону, будто у неё нет понятия о личном пространстве, и так же настойчиво, как всегда, смотрит ему прямо в глаза.

— Ты должен оставить мне ампулы, подкожную иглу и всё остальное, что мне нужно, чтобы ввести механизм контроля.

— Кому ввести?

— Лори Лонгрин.

— Одной из детей?

— Ну, тогда у нас в семье будет свой человек, который будет нам докладывать.

— Мозг должен достичь определённой стадии развития, прежде чем имплант сможет собраться и работать как следует. Шестнадцать. Ты же знаешь, мы вводим только после шестнадцатого дня рождения.

— Ой, да брось, это же вонючая куча конского дерьма. Одна теория.

— Это факт, — говорит Эгон, хотя, по правде, как и многое другое, это всего лишь то, во что Неизвестный Драматург хочет, чтобы они верили.

Пока Палома Сазерленд отводит в сторону кастомный Cadillac Escalade, перекрывающий подъездную дорожку, и Салли Джонс машет им, пропуская, Руперт и Винс уезжают на Jeep Wrangler.

— Только после шестнадцатого дня рождения, — повторяет Готтфри.

Дженис Дерн глубоко вдыхает, с раздражением выдыхает.

— Они не попробовали на достаточном количестве детей, чтобы быть уверенными, что проблема универсальна.

— Девять, — говорит Эгон. — У каждого — психологический срыв в пределах трёх месяцев. И физический коллапс тоже. Пришлось ликвидировать.

— Девять — чертовски маленькая выборка, чтобы что-то доказывать. Стоит попробовать с Лори. Эта семья выведет нас на Джейн Хоук. Если соплячка съедет с катушек, начнёт истекать кровью из глаз — ну и что? Почему тебя это волнует?

— Меня не волнует. Я просто еду вместе со всеми. Я просто делаю то, что он хочет.

Она хмурится.

— Он — это кто?

— Неизвестный… — Эгон отводит взгляд от её желтовато-карих глаз — бумажных, как у мухи, — но они словно прилипают к нему, пока он пересматривает свой ответ. — Мой техно-аркадийский оператор. Ты отвечаешь передо мной. Я — перед ним.

— Тогда попроси у него разрешения ввести Лори Лонгрин. Худшее, что он может сделать, — сказать «нет».

Эгон снова встречает её взгляд.

— Мы здесь теряем время. Мне нужно в Киллин.

Дженис Дерн довольно привлекательна — если не смотреть ей в глаза слишком долго. Эти глаза меньше подходят женщине с её внешними достоинствами, чем мерзавцу, выродившемуся из ядовитого чрева — уродливому и безумному с рождения, для которого ценность и удовольствие возможны только в ненависти.

— Дженис, я не могу дать тебе механизм контроля для девочки. Сценарий этого не предусматривает.

В глазах, ещё недавно сухих, как пепел, набухают слёзы. Она их не роняет, но слёзы мерцают и блестят.

Она кладёт ладонь ему на лицо, нежно прижимая к его правой щеке. Наклоняясь ещё ближе, она шепчет:

— Если ты не можешь сделать это для меня… тогда, может, в следующий раз, когда тебе понадобится спустить пар, вместо этого подумаешь о Лори?

Искренне ошеломлённый, он говорит:

— Спустить пар?

— Ты никогда не проявлял ко мне интереса, но меня всегда так сильно тянуло к тебе. Моё желание безответно, и я с этим смирилась. Но в следующий раз, когда всё пойдёт настолько не так, что тебе нужно будет снять напряжение, вместо того чтобы потрошить какого-нибудь пьяного ковбоя с наклейкой TEXAS TRUE на бампере, подумай об этой ехидной мелкой сучке Лори.

Этот поворот сценария лишает его дара речи. Злая фантазия Неизвестного Драматурга наконец-то подвела Эгонову обычно надёжную интуицию. Он не ожидал этого.

Решив, что его молчание означает страх перед её неодобрением, Дженис проводит пальцами по его щеке к губам и прижимает их к его рту.

— Не надо ничего объяснять. И пожалуйста, не думай, что я призналась в своих чувствах в надежде на то, что у нас может быть что-то вместе. Я смирилась с твоим равнодушием. Но я любила тебя издалека и буду любить дальше. Ты такой сильный. Ты делаешь, что хочешь, берёшь, что хочешь, — всегда с такой уверенностью, что обязательно победишь. У ковбоя мог быть пистолет. И у остальных… у тех, про кого я знаю, по крайней мере… в любом случае, что-то могло пойти сильно не так, но ты был бесстрашен . Я смотрела. Я видела.

Когда она убирает пальцы с его губ, он остаётся так поражён, что не может не сказать:

— Бояться было незачем. Никто из них не был настоящим. Ничто не реально.

— Они все просто плебс, тихоходы, сброд, двуногий скот, — говорит она, полагая, что они оба говорят о немытых массах, которые со временем окажутся под властью техно-аркадийцев, не понимая, что он выражает свою философию жизни, свой радикальный нигилизм. — У тебя есть братья или сёстры, Эгон?

— Нет. Никого, кроме меня. Никого настоящего.

— Как повезло. У меня были три старшие сестры. Ты ненавидишь детей?

— Я не позволяю себе таких сильных эмоций. Какой смысл, если ничто не реально?

— Ну, ненависти у меня хватит на нас обоих. Подумай об этом, Эгон. Тебе не обязательно любить меня в ответ. Но, может быть, однажды, когда ты будешь на нервах и тебе понадобится разрядка, ты сможешь вернуться сюда и сделать для меня вот это одно — просто по доброте душевной.

Она уходит от него и возвращается в дом Лонгринов.

Эгон садится за руль Rhino GX. Он выезжает к концу частной дороги, ведущей к конюшням Лонгринов, где Руперт и Винс ждут его в Jeep Wrangler.

Они поворачивают направо на шоссе, на восток — к далёкому Остину.

Послеполуденное небо огромное и пустое. Поля тянутся до самого горизонта, словно они стали единственной приметой мира, лишившегося гор и осушенного от морей.

Эгон Готтфри размышляет, чего требует от него сценарий, помимо этой поездки в Киллин. Его обычно надёжная интуиция в отношении авторского замысла на время отказывает. Он не чувствует, должен ли он убить Лори Лонгрин или Дженис Дерн — или обеих. Миля за милей его гложет нерешительность, и напряжение растёт.