Корнелл Джасперсон всё время думал, что вот-вот случится что-то очень плохое. Он и мальчик ладили так хорошо, и собаки на него не нападали. И всё же время от времени Корнелл напрягался, поднимал голову и внимательно прислушивался, ожидая внезапной угрозы. Не краха цивилизации — пока нет, — но чего-то недоброго.

На десерт они ели ананасово-кокосовые маффины — разламывали их и ели пальцами, всё так же сидя в круге кресел, освещённых лампой.

— Когда я жил там, в маленьком голубом домике, я сам делал все строительные чертежи.

— Ты сказал «фипилинские рабочие». Кто это? — удивился мальчик.

— Филиппинские. Из Республики Филиппины, на другом конце света. Семь тысяч островов, хотя большинство людей живёт на одиннадцати.

— Ух ты. А нельзя было найти рабочих поближе, чем на другом конце света?

— Не таких квалифицированных строителей, которые говорили только на тагалоге и не могли никому в долине Боррего рассказать, что строят секретную библиотеку и бункер, пожалуйста и спасибо.

— Тагалог — смешное слово.

— Э-э… в каком-то смысле.

По загривку Корнелла, между его неуклюжими лопатками, вдоль позвоночника пробежало неприятное щекочущее ощущение. Ни с того ни с сего он поднял взгляд к потолку, ожидая… чего-то.

— Что такое? — спросил мальчик.

— Э-э. Э-э. Ничего. В общем, когда я сделал триста миллионов, я ещё и завёл много знакомств с влиятельными людьми. Я нашёл рабочих, оформил им визы и грин-карты, привёз их с Филиппин. Они были хорошие. Работали усердно. Иногда по ночам пели. Они пели очень красиво.

— А что они пели?

— В основном про малайские легенды, море и звёзды, Будду и Иисуса. Иногда — Элвиса Костелло на тагалоге.

Корнелл пропел несколько строк на тагалоге, удивляясь, какой он расслабленный. Он пел, не чувствуя себя глупо. И когда они разговаривали, он смотрел на мальчика — хотя обычно он не смотрел на людей так прямо.

— Маффины правда очень вкусные, — сказал мальчик.

Корнелл слизнул сладкую глазурь с пальцев.

— Очень мило с твоей стороны.

— А как ты разговаривал с фипилинцами, если они не знали английского?

— Прежде чем нанять их, я выучил тагалог. Они жили в трейлерах на участке и никогда не ездили в город, а к тому времени, как они улетели домой, я сделал их всех миллионерами.

— Ого! Двенадцать миллионеров.

— Э-э. Это стоило гораздо больше. Если считать материалы и все пожертвования, это влетело в копилочку.

— Ты хотел сказать «копеечку»?

— Копеечку. Не знаю, почему так выходит, эта словесная штука. В общем, это влетело в копилочку. Ой, опять.

Мальчик засмеялся.

Корнелл тоже — но через мгновение нахмурился, глядя на группу из четырёх охранных мониторов, которые висели под потолком. Когда к зданию приближалось любое теплокровное движущееся существо — крупнее койота — на расстояние десяти футов, должен был сработать тихий сигнал тревоги и на каждом экране появлялось изображение посетителя; из любой точки библиотеки он мог видеть, что происходит снаружи. Экраны были пусты.

— Пожертвования кому? — спросил мальчик. — Ну, вроде как «Раненым солдатам»? Дядя Гэвин и тётя Джесси жертвуют им и другим таким же.

— Это были пожертвования некоторым чиновникам — чтобы нам разрешили поставить высокий строительный забор, строить без утверждённых планов, без инспекций. Секретный бункер — не очень-то хорошая штука, если он не секретный.

— То есть откаты, взятки.

— Откуда пятилетний мальчик знает про откаты и взятки?

— Мне скоро шесть. И вообще, мама у меня из ФБР. Я ребёнок ФБР.

— Да, конечно. Ребёнок ФБР.

— Это самые вкусные маффины на свете, — сказал мальчик.

— Э-э, рецепт я получил от одного из строителей. На Филиппинах выращивают много ананасов и кокосов. Хочешь, я принесу тебе ещё один маффин?

— Конечно, ещё бы. Было бы здорово, пожалуйста и спасибо.

Когда Корнелл поднял поднос, подвинулся вперёд в кресле и поставил поднос на пуфик, обе собаки подняли головы, оценивая недоеденный маффин.

— Это не для вас, — резко сказал Корнелл.

Хорошие собаки опустили головы. И он пожалел, что сказал так резко.

У мини-кухни, доставая маффин из контейнера Tupperware и кладя его на маленькую тарелку, он пару раз взглянул на охранные мониторы, хотя сигнал тревоги так и не прозвучал.

Он решил, что это просто Корнелл остаётся Корнеллом: слишком умный себе во вред — как часто говорила его мать, — измученный странной особенностью развития, боящийся, что цивилизация рухнет, но ещё больше боящийся, что кто-то прикоснётся к нему и вытянет душу из тела. Возможно, он чуть чересчур был зациклен на смерти.

Как пел мистер Пол Саймон, мы приходим и уходим. Это то, что я держу где-то на заднем плане в голове.