Библиотека Корнелла для конца света. Без окон. Тихая. Крепость из книг. В одном из читальных уголков четыре несочетающихся — но красивых — кресла стояли друг напротив друга кругом. Между креслами — старинные столики, каждый из другой эпохи. На столиках — лампы с витражными абажурами. Свет цветной, такой мягкий и приятный. Кресла и всё, что стояло на ковре «Тебриз» конца девятнадцатого века — в оттенках красного и золотого.

Корнелл пытался сделать библиотеку похожей на своё представление о том, каким будет Рай, только он надеялся, что в Раю он будет не один и что он не будет там пугать людей и что он будет знать, что говорить тем другим людям, которых встретит.

Теперь у него появилась компания, и казалось, будто это испытание: готов ли он к загробной жизни, в которой он будет не один.

Две большие собаки лежали на ковре, каждая поджав хвост между лап, одна из них храпела. Корнеллу быстро стало с собаками уютнее, чем он думал в первую минуту, когда встретил их. Во-первых, с собаками не надо было поддерживать разговор.

Корнелл сидел в кресле с высокими «крыльями» по бокам. Мальчик утонул в большом клубном кресле. На их фоне Корнелл казался птеродактилем, сложившимся на жердочке до воробья. Ноги — на пуфиках, они сидели друг напротив друга на северной и южной точках читального круга. Подносы для еды были зацеплены за подлокотники.

— Сэндвичи правда вкусные, — сказал мальчик.

Корнелл не знал, что ответить, но показалось безопасным просто описать сэндвич.

— Намазанный маслом хлеб, два ломтика болоньи, два ломтика сыра, один Velveeta и один проволоне, ломтики помидора, немного майонеза, всё в сэндвич-пресс и поджарить.

Это, похоже, понравилось, и он добавил:

— Два сладких корнишона на гарнир и маленький пакет картофельных чипсов каждому из нас.

— Колу хорошо пить с сэндвичами, — сказал мальчик.

Прочитав всё, что было написано на банке с газировкой, обладая эйдетической памятью, Корнелл решил не перечислять состав напитка, но процитировал одну показавшуюся ему интересной строку:

— «Консервировано под контролем компании Coca-Cola, Атланта, Джорджия, 30313, члена Ассоциации разливщиков Coca-Cola, Атланта, Джорджия, 30327».

— Я никогда не был в Атланте, — сказал мальчик.

— И я тоже, — сказал Корнелл.

— Надо бы когда-нибудь съездить.

— Нет, это страшная идея.

— Почему страшная?

— Слишком далеко. Слишком большой, — сказал Корнелл.

— Ну, раз ты так говоришь.

Этот разговор с новым человеком давался Корнеллу легче, чем обычно.

После паузы мальчик сказал:

— Ты двоюродный брат дяди Гэвина.

— Моя мать, Шамира, была сестрой его матери. Но семья отреклась от неё, а она отреклась от них, когда ей было шестнадцать, ещё до моего рождения. Семья никогда обо мне не знала.

— А как это… отречься от кого-то?

— Выталкиваешь, захлопываешь дверь и больше никогда не видишь.

— Ух ты. Это жестоко. Зачем они так?

— Моя мать была ужасной, злой наркоманкой и проституткой.

— А что такое «проситут»?

— Она продавала секс. Ой. Ты этого не слышал. Ты не слышал. Ты не слышал. Она… она… она занималась любовью за деньги.

От этого разговора Корнелл весь вспотел.

Мальчик сказал:

— Заниматься любовью — это делать детей. Она делала детей?

— Только меня. Я когда-то был малышом.

— А кто твой папа?

— Никто не знает. Это большая загадка.

— А твоя мама не помнит? Надо у неё спросить.

— Моя мама умерла, когда мне было восемнадцать.

Мальчик отложил сэндвич.

— Это правда грустно.

— Это было давно. Ешь. Видишь, я ем. Она умерла от передозировки, она не могла иначе. Мы должны есть, мы не можем иначе.

Мальчик сидел и смотрел на свой сэндвич. Потом сказал:

— Неправильно, что людям приходится умирать.

— Нет. Нет, неправильно. Неправильно. Неправильно. Но так оно устроено. И мы должны есть.

— А если семья о тебе не знала, откуда дядя Гэвин знает?

— Когда я разбогател, я нанял детектива, чтобы найти мою семью и рассказать мне про них. Гэвин был тем, кто, как мне казалось, может мне понравиться. И он мне нравится… или нравился. Он единственный, кому я рассказал про себя. Вот почему, может быть, ты всё ещё в безопасности здесь. Ты всё ещё в безопасности здесь. Ты в безопасности здесь.

— Мне вроде как безопасно.

— Это хорошо. Это приятно. А теперь ешь свой сэндвич, пожалуйста и спасибо.

Мальчик откусил, задумчиво пожевал, проглотил и сказал:

— А ты насколько богатый?

— Примерно триста миллионов.

— Ух ты. Я так много считать не умею.

— Это страшно, — сказал Корнелл. Мысль обо всех этих деньгах была такой пугающей, что он чуть не отложил сэндвич. Но ему нужно было быть для мальчика хорошим примером, и он продолжил есть.

— А как ты заработал все эти деньги?

— Я придумал несколько очень популярных приложений.

— Я слышал про приложения, но ни одного не знаю.

— Когда-нибудь узнаешь. В любом случае, к двадцати четырём годам я сделал столько денег, что меня это до чёртиков испугало.

— Почему деньги должны тебя пугать?

— Я начинал с десяти долларов. Через четыре года, после налогов, у меня было триста миллионов. Так не бывает, если только цивилизация — если только всё это, как мы живём, — не карточный гробик.

— Что?

— Извини, пожалуйста и спасибо. Иногда из меня выскакивает неправильное слово. Домик. Наша цивилизация должна быть карточным домиком. Поэтому я решил готовиться к Апокагеддону.

— И ты построил эту тайную библиотеку.

— И ещё более тайный бункер. Ты думаешь, я сумасшедший?

— Нет, ты не сумасшедший. Ты очень умный.

Довольный похвалой мальчика, Корнелл сказал:

— Я бы не смог сделать это и сохранить в тайне без всех тех филиппинских рабочих, которые не могли сказать по-английски ни слова.