Скорбящий мальчик, которому понадобилась почти вся ночь, чтобы уснуть, всё ещё спал и спал. Собак надо было вывести в туалет и покормить, но оставлять мальчика одного казалось неправильным. Корнеллу следовало что-то сделать — что? — чтобы быть готовым к тому моменту, когда мать приедет забрать ребёнка.

Как пел мистер Пол Саймон, воссоединение матери и ребёнка — всего лишь в одном движении отсюда.

Это была куда большая ответственность, чем та, что обычно ложилась на плечи Корнелла. Когда он пытался сесть рядом с мальчиком и читать, он не мог сосредоточиться на прозе. Он тревожился, что сделает что-то — или не сделает чего-то, — и этим подвергнет Трэвиса опасности.

Теперь он снова стоял над креслом-реклайнером La-Z-Boy и смотрел на ребёнка. Трэвис дышал так тихо, что, может быть, и вовсе не дышал. Корнелл хотел дотронуться до него, проверить, жив ли он, но не решался.

Всю ночь немецкие овчарки патрулировали библиотеку, по очереди спали, обнюхивали Корнелла, старались побудить его погладить их, а он не мог, потому что это могло бы оказаться похоже на прикосновение к человеку.

Любое место, где к нему прикасался другой человек, было раной, которая не кровоточит кровью, а кровоточит самой его сущностью — разумом и душой. Одним прикосновением другой мог бы вытянуть Корнелла из него самого и оставить его тело бездумной оболочкой.

Это был ложный страх, связанный с его расстройством личности. Но то, что он знал: страх ложный, — не делало его менее боязливым. Странно. Во всём прочем он уважал доводы разума. Но эта прожилка неразумности была впечена в него, как жилка корицы в утренней булочке, хотя корица — это хорошо, а неразумность — плохо.

Собаки беспокоились. Им нужно было в туалет.

Корнелл не хотел, чтобы собаки сделали свои дела на его персидских коврах.

Если он попытается пристегнуть к их ошейникам поводки, они могут его коснуться. Нехорошо, нехорошо, нехорошо.

Собаки, возможно, были выдрессированы так, чтобы не убегать. Но что, если всё-таки убегут? Мальчик любил их. Он будет убит горем, если собаки убегут.

Вот что значила ответственность. Это значило принимать решения, которые влияют на кого-то, кроме самого Корнелла.

Когда собаки заскулили, он сказал:

— Всё хорошо, я выведу вас. Только не убегайте от меня, пожалуйста и спасибо.

Снаружи день был тёплый и яркий — без тех мягких оттенков света библиотечной лампы, которые он так любил.

Собаки отбежали на несколько ярдов от двери, прежде чем пописать. Потом минуту обнюхивали всё вокруг, и наконец обе присели покакать.

Корнелл смущался, наблюдая, как собаки справляют нужду, но одновременно был и заворожён: они казались самосознательными, косились на него виновато — может быть, потому, что раньше он на них так не смотрел.

Когда они покакали, они встали и уставились на него выжидающе, уши насторожены. Через минуту растерянности он понял: они ожидали, что он подберёт за ними в пластиковые пакеты, как делают люди.

Пластиковых пакетов у него не было. К тому же, кроме гравийной площадки вокруг синего домика, где из «ландшафтного дизайна» были только кактусы и суккуленты, остальная часть участка — включая окрестности амбара — представляла собой месиво из сухой травы, шалфея, длинностебельной гречихи, разномастных сорняков и голой земли. Оставить всё как есть было не так уж оскорбительно, как было бы на поле для гольфа или на церковной лужайке.

Когда Корнелл двинулся к дому, ярмарочно-уродливая громоздкая его тень шла перед ним, собаки смотрели. Когда он позвал их, они бросили взгляд на «кучу» и посмотрели на него с недоумением — возможно, удивляясь, почему он так плохо обучен. Но в конце концов они всё же пошли к дому вместе с ним.

Большой мешок сухого корма стоял на кухне там, где мальчик и говорил. Его чемодан с запасной одеждой и прочими вещами находился в меньшей из двух спален.

Заперев дверь, Корнелл вернулся к амбару, неся в одной руке корм, а в другой — чемодан.

— Идёмте со мной, пожалуйста и спасибо, — сказал он собакам, и его порадовало, что они трусцой пошли рядом: одна слева, другая справа — как будто заботились о нём так же, как заботились о мальчике.

Электронный ключ в кармане его брюк автоматически отпер то, что выглядело хлипкой дверью амбара в человеческий рост, но на самом деле за гнилой дощатой облицовкой скрывалась сталь. Он и собаки вошли в белый тамбур. Он закрыл за собой дверь. Через несколько секунд замок сработал с твёрдым клак . Электронный замок на двери перед ним отреагировал на его руку на ручке и сам отперся, и он смог пройти в библиотеку.

Слева от двери, через которую вошёл Корнелл, другая дверь вела в ванную. Справа была часть четвёртой стены, не занятая книгами: вместо них — кухонная стойка, шкафчики, двойная раковина, два больших холодильника Sub-Zero, две микроволновки и духовка.

Мальчик стоял и заглядывал внутрь одного из Sub-Zero.

Собаки радостно заскулили и поспешили к мальчику.

Трэвис обернулся к Корнеллу:

— Мистер Джасперсон, можно спросить?

— Можно? Да. Конечно. И зови меня Корнелл.

— А что питает холодильники?

Корнелл моргнул. Он поставил на пол корм и чемодан.

— Э-э. Питает? Ну… энергетическая компания.

— А что будет, когда мир кончится?

— Мир не кончится. Только цивилизация.

Когда мальчик нахмурился, Корнелл объяснил:

— Просто города и всё такое, не планета. Не планета. Не планета.

— Тогда что будет питать холодильники?

— Генератор. Большой бак с пропаном зарыт там, снаружи. Он сможет питать библиотеку и бункер четырнадцать месяцев, или только бункер — тридцать.

— А потом? — спросил мальчик.

— Может, начнётся новая цивилизация.

— А если ничего не начнётся?

— Э-э. Э-э. Тогда я, наверное, буду мёртв.

— Наверное, — согласился Трэвис. — Я думал, вы никогда не ездите в город.

— Я больше совсем не езжу в город. И раньше почти не ездил, даже когда жил в маленьком синем домике. Я не хочу пугать людей.

— Тогда откуда у вас берутся шоколадное молоко и всякое такое, если вы никогда не ездите в город?

— Гэвин приезжает сюда раз в месяц, как часы. Он пополняет холодильники.

— Может, приедет. Если он не…

— Э-э. Если он не мёртв. Если он не мёртв. Если он не мёртв.

Мальчик закрыл холодильник и посмотрел на Корнелла торжественно; так же посмотрели и собаки.

— Мистер Джасперсон, почему вы говорите некоторые вещи три раза?

— Можешь звать меня Корнелл. Я не всё говорю три раза.

— Но некоторые вещи вы говорите три раза.

— Э-э. То, чего я не хочу, чтобы случилось, или хотел бы, чтобы не было правдой. Или иногда — то, что, по-моему, не правда, но хотелось бы, чтобы было.

— И это помогает?

— Нет. Но мне становится чуть легче. Хочешь чего-нибудь поесть?

— Я вроде как голодный.

— Я могу сделать яичницу-болтунью или простую, с сыром или без, или яйца по-другому. С тостами. Я могу сделать бутерброды с болоньей. Горчицу или майонез, или и то и другое. Я могу сделать много разных блюд.

— А вы голодный? — спросил мальчик.

— Да. Я голодный.

— Тогда я буду то же, что и вы, — сказал мальчик.

Собаки подошли к мешку с кормом, обнюхивая его в возбуждении.

— Мне нужно покормить собак, — Корнелл наклонился к мешку. — Они пока что хорошие собаки. Пока что не кусаются. Пока что. Пока что нет.

— Вы им нравитесь, — сказал Трэвис.

Корнелл замер. Ссутулившись над мешком, он повернул голову и уставился на мальчика.

— Откуда ты знаешь?

— А вы не видите? Вы им нравитесь.

— Я не вижу. Я не знаю, как это увидеть.

— Ну, нравитесь. Вы им нравитесь.

Корнелл посмотрел на одну собаку, на другую. Они виляли хвостами.

— Э-э. Может, просто потому, что у меня еда.

— Нет, вы им правда нравитесь.

Рядом с другими людьми Корнелл всегда чувствовал себя слишком большим, неуклюжим и странным — даже рядом со своим кузеном Гэвином, — и рядом с животными он чувствовал то же самое. Прежде собаки на него лаяли. Кошки шипели, скалили зубы и убегали.

— Э-э. Может быть, да, может быть, и нет. Но это было бы… что-то. Это было бы что-то. Это точно было бы что-то.