Сидя за рулём, Иван Петро напоминал Джейн реалистично проработанный манекен со спецэффектами — из тех, что иногда использовали в старых фильмах ужасов, снятых ещё до того, как компьютерная анимация стала и лучше, и дешевле, — когда по сюжету требовалось, чтобы голова взорвалась. Жгуты мышц на шее у него были натянуты, как тросы лебёдки. Казалось, череп вот-вот раздуется: лицо побагровело, распухло и лилось потом, ноздри раздувались, глаза выпирали, артериолы на висках вздулись и пульсировали. Вдруг из его ноздрей хлынула желтоватая пена, и он издал крик, в котором поровну было ярости и отчаяния, а вслед за криком из его рта брызнули злобные непристойности вместе с фонтанчиком мерзкой слюны — словно он хотел убить её одной только силой своей ненависти.

Когда она подошла вплотную к выбитому окну в водительской двери, она увидела его правую руку на руле — как высеченный из камня кулак какого-то гневного бога, способного одним ударом расколоть планету; пластиковая стяжка врезалась в плоть запястья, кровь сочилась — чёрная, как смола в полумраке, — рукав рубашки промок до локтя.

Эта полоса твёрдого, стягивающего пластика была толщиной в четверть дюйма, а скошенные зубцы односторонней храповой защёлки были чудом инженерной мысли. Пластиковая стяжка оказалась куда надёжнее наручников. Джейн никогда не знала никого, кто сумел бы освободиться, если его как следует заковали. Это попросту было невозможно.

Иван Петро, конечно, понимал бесполезность этой борьбы. Но ярость в нём росла, ненависть усиливалась, усилие нарастало — словно это краткое заточение загнало его в буйное безумие, и теперь он будет рваться на свободу, пока не лопнет мозговая артерия и смерть не затопит ему мозг.

Пластиковая стяжка лопнула.

Его кулак-кувалда сорвался с руля, запястье было охвачено кровавым пластиком; град кровяных капель забрызгал приборную панель и лобовое стекло, а повреждённая рука уже тянулась к пистолету на пассажирском сиденье. Рассечённые мышцы, растянутые сухожилия, травмированные нервы на него не действовали — словно в него вселилась какая-то мистическая сущность, какой-то тёмный дух, не связанный законами природы.

Джейн сказала: «Нет», он сказал: «Да», — и она дважды выстрелила ему в шею, когда его рука сорвала пистолет с пассажирского сиденья.

Ошеломлённая, Джейн отступила на несколько шагов, чувствуя, будто перешла из бодрствующего мира в маниакальный сон — и даже не надо засыпать. Если он сумел порвать стяжку, значит, могло случиться что угодно. Может быть, изуродованная, разорванная пулями плоть его горла могла затянуться у неё на глазах, а пули — со свистом уйти назад сквозь дымный воздух, вернуться в ствол её «Хеклера» и лечь обратно в магазин, словно выстрелов никогда не было.

Однако Иван Петро так и остался обмякшим в водительском кресле, и этот сновидческий ужас начал отпускать — пока вокруг «Ровера» в листьях не вспыхнул огонь; тогда уловила что-то пугающее в наклоне головы мертвеца. Она была чуть подана вперёд и к его правому плечу. Поза Петро за рулём «Ровера» была похожа на позу Ника, когда Джейн нашла его сидящим в ванне, убитым собственной рукой. Нет, не просто похожа. Та же самая. Наклон головы, окровавленное горло.

Сутки после того, как её прекрасный Ник ушёл из этого мира, она пребывала в состоянии шока. Прежде чем в голове у неё прояснилось, прежде чем она убедилась, что он не мог покончить с собой ни при каких обстоятельствах, эти первые двадцать четыре часа были как век в Чистилище. В растерянности и горе она искала в себе, какая вина могла быть на ней. Что она могла сделать, чтобы отвернуть его от саморазрушения? Чем она могла быть для него — и не была? Почему не распознала его шаткого душевного состояния?

Однако она слишком хорошо знала его, чтобы долго принимать мысль, будто он сам оборвал свою жизнь. Они были не просто любовниками, не просто мужем и женой, не просто создателями своего чудесного мальчика; их души были так точно подогнаны друг к другу, что они с Ником были пазлом из двух частей — пазлом, который решился в тот миг, когда они произнесли брачные клятвы, и смысл жизни стал для них кристально ясен, когда они стали единым целым.

Теперь наклон головы Ивана Петро и его жуткая рана в горле вернули её в Вирджинию, в тот страшный вечер, всего за несколько дней до Дня благодарения. На мгновение мир показался таким странным, что ей уже не верилось, будто она когда-нибудь сумеет пройти через него к месту покоя — но только на мгновение.

Часть Ника оставалась живой — их мальчик, — и она не могла подвести Трэвиса. Подвести его значило бы подвести и Ника, на этот раз по-настоящему.

— К чёрту это, — сказала она.

Она отвернулась от Ивана Петро и, рванув через лощину, побежала вверх по северному склону, где тонкие пласты бледного дыма двигались с запада на восток, как слоистые призраки, плывущие к иной охоте. Деревья, укутанные тенями, нависали с торжественной угрозой, как непреклонные судьи на последнем суде.

Поднимаясь, она чувствовала, как щиплет глаза, жжёт ноздри и ломит в груди. Когда она приблизилась к кромке, по ней пробежали ударные волны от взрыва бензобака «Рейндж Ровера», но она не оглянулась.

Она вырвалась из-под деревьев на поле бурьяна и ленточной травы, жадно вдыхая чистый воздух и выдувая из лёгких запах дыма.

Проходя мимо молотка, который бросила в Петро, она подняла его с земли. У «Эксплорера» она схватила отвёртку и осколки разбитого одноразового телефона и бросила всё на пассажирское сиденье.

Обходя машину к водительской двери, она увидела, как над верхушками деревьев в лощине только-только начал подниматься тёмный, бурлящий столб, а кое-где тянутся вверх более светлые дымные пряди.

Она объехала по периметру парковку трак-стопа, к выездной полосе. Похоже, люди на трак-стопе увидели пожар в рощице только после взрыва и внезапного, более сильного вала дыма, который за ним последовал. Насколько она могла судить, никто не связал её с этими событиями.

С трак-стопа — быстро на межштатную автомагистраль I-5, на юг. Вдали — сирены. Вой нарастал, поднимался выше, потом стих, и она так и не увидела, откуда он доносился, и не смогла понять, откуда приехали.

В лощине прошло меньше десяти минут. Она была в часе езды к северу от Лос-Анджелеса, достаточно рано, чтобы проскочить до часа пик, который забьёт каждую «артерию» на въезд в город и на выезд из него.

Она думала о мертвеце в лесу. Её трясло. Другие, возможно, надеялись бы завтра на удачу в Индио, а потом — в долине Боррего, но во времена столь тревожные она не возлагала надежд на жестоких богов фортуны. Она верила только в собственную подготовку и поступки — и в силу любви, которая помогает ей делать самое мудрое из того, что ей по силам.

Она свернула на площадку отдыха перед перевалом Техон, подождала, пока вокруг никого не останется, нашла транспондер в нише колеса своего «Эксплорера» и молотком вывела его из строя. Заднюю пластину устройства нельзя было отделить от эпоксидки, которой он был приклеен к машине. Но, рассмотрев осколки, упавшие на асфальт, она убедилась, что внедорожник больше не отслеживается.

Снова мчась на юг по I-5, она захотела музыки — песни, написанной из глубокой любви. Она выбрала пианиста Дэвида Бенуа с «Kei’s Song», которую он написал для своей жены. Она прибавила громкость.

Фортепианные аккорды и ноты известны не только её ушам — она чувствует их кончиками пальцев: они проходят сквозь сердце, питают душу так, как молоко укрепляет кости.