Готтфри никогда не спит больше нескольких часов. Он не понимает, зачем ему вообще нужен хоть какой-то сон. Сон — потребность тела, а его тело нереально. Бестелесный разум должен бы обходиться без сна.

Но он не автор этой драмы, не отвечает за противоречивые детали, которые выдают небрежного драматурга.

Он лишь едет вместе с этим.

После позднего завтрака в кофейне при Holiday Inn он проходит два квартала до Best Western, где остановился Руперт Болдуин.

Небо над Уорстедом — клочковатое и серое. Воздух застыл, тяжёлой лужей разлёгся в неподвижности; но предрассветный ветерок раньше разровнял по водостоку слой светлой пыли, и теперь в неё то входя, то выходя, тянутся отпечатки лап — оставленные собакой или тем койотом, которого он видел прошлой ночью.

В Best Western, когда Готтфри стучит в дверь номера 16, Руперт отзывается:

— Не заперто.

В тех же самых туфлях Hush Puppies, в мятом вельветовом костюме, бежевой рубашке и галстуке-боло, в которых он был на операции на ранчо Хоуков, Руперт сидит за маленьким столиком с двумя стульями. Сквозь очки для чтения он щурится в экран одного из двух ноутбуков — оба раскрыты и работают.

Покрывало на кровати не откинуто, хотя слегка смято — будто Руперт ненадолго прилёг на него, не раздеваясь и не засыпая, прежде чем продолжить поиск Ансела и Клэр Хоук.

Закрыв за собой дверь, Готтфри говорит:

— Не спалось?

— Не было нужды.

Заинтригованный, Готтфри спрашивает:

— Вообще никогда?

Не поднимая головы, Руперт уточняет:

— Вообще никогда что?

— Спать.

— Не тогда, когда у меня есть Hershey’s Special Dark и можно запивать кранк «Ред Буллом». — Он постукивает по банке высококофеинового энергетика, рядом с которой лежит пакетик миниатюрных шоколадных батончиков из тёмного шоколада.

— «Кранк»? Ты на метамфетамине?

— Не часто. Только с тех пор, как взялись за это дело. Я ненавижу эту шлюху. Я хочу, чтобы она была мертва — и чем раньше, тем лучше. Я хочу, чтобы её свёкрам вкололи эту дрянь, чтобы они лизали мне ботинки, а потом я хочу, чтобы они тоже сдохли.

— Тут ещё одно, — говорит Готтфри. — Противоречивая деталь. Ты никогда не носишь ботинки.

Наконец Руперт отрывается от ноутбука и поднимает взгляд, хмурясь, — взгляд у него острый, как зубцы мясной вилки.

— С тобой что-то не так?

Готтфри пожимает плечами.

— Вчера ночью всё должно было пройти лучше.

— Лучше? Чёрт, хуже уже быть не могло. — Руперт снова впивается в ноутбук. — Когда все Хоуки будут мертвы, включая её братца, я заявлюсь к этому говногону Хуану Саба, отрежу ему хозяйство и скормлю его жене, прежде чем вышибу ей мозги.

— Ты прямо горишь этим. Предан миссии.

— Если ты ещё не додумал, это либо мы, либо они. И, чёрт возьми, точно не я . Одна отмороженная сука из Бюро и её деревенские свёкры не могут нас одолеть. Мы — вышибающая мозги, крушильная машина , таких, как мы, ещё не было.

Встав за спиной Руперта, Готтфри вглядывается в экран ноутбука. Аналитическая программа оценивает и улучшает изображение, снятое с орбиты. Изменения происходят так быстро, что он не успевает понять, что именно у него перед глазами.

— Что-нибудь нашёл? Куда они могли уйти верхом?

— Я влез в наши спутники через «чёрный ход» — правительственные, коммерческие, — и после вчерашнего заката на этом куске Техаса не нашёл ни хрена.

— А Китай?

Китай озабочен милитаризацией космоса и орбитальным наблюдением, так что АНБ внедрило руткит в их военную компьютерную сеть. Хакер вроде Руперта может нырнуть туда и плыть по китайской системе так низко, что они и не поймут, что там кто-то плавает.

— Наконец-то нашёл подходящее видео чикомов, — подтверждает Руперт.

Хотя в ночи эти равнины темны, как сатанинская задница, китайцы ещё больше интересуются тем, что Америка делает в темноте, чем тем, что она делает днём. Они боятся, что у США есть мобильные ракетные платформы, которые перемещают по ночам. У чикомов чрезвычайно чувствительная система «смотри-и-обнаруживай» в инфракрасном диапазоне, и Руперт работает с фрагментом потокового видео, который он клонировал из их архивов.

— В той пойме, после прохладного дня, когда земля не успела накопить тепло, фонового инфракрасного излучения почти нет — фильтровать особо нечего.

— Но там же дикая живность, — говорит Готтфри.

— В основном слишком мелкая, чтобы иметь значение, кроме оленей. А олени ходят небольшими «семьями», обычно больше двух. Там в основном федеральные земли, выпас не лицензирован — значит, нам не надо отсекать от картины кучу скота.

Указывая на изображение на экране, которое непрерывно плавится и вновь схватывается, Готтфри спрашивает:

— Что я увижу, когда это прояснится?

— Лошади крупные: пятнадцать—шестнадцать сотен фунтов у кобылы Клэр Хоук, две тысячи — у жеребца Ансела. Они дают мощную тепловую подпись, особенно когда несут всадника и работают. Я уже один раз прогнал обработку, сейчас просто делаю финальную чистку.

Когда сцена наконец «собирается» и замирает, это уже не сырое изображение со спутника. Его проанализировали и улучшили — «перевели» — чтобы человеческому глазу было понятнее. Вид строго сверху на пойму дан в оттенках серого; слабые завитки и «перьевые» штрихи показывают, как порывистый ветерок шевелит траву. Тут и там бледные красноватые дымки обозначают тепло, идущее от земли, а разбросанные мелкие ало-горячие точки могут быть дикой живностью.

Самые заметные детали на картинке — две рубиново-красные тепловые подписи, ярче и больше остальных.

Пока Руперт работает клавиатурой, статичное изображение превращается в видеопоток. Красные отметки движутся по серым «перьям» к поперечной полосе без рисунка; возле этой полосы сгрудились красноватые геометрические формы — обозначения шести или восьми строений.

— К тому времени, как чикомовский спутник прошёл над этим местом, Хоуки уже ушли почти на двадцать миль от своего ранчо.

— Откуда ты знаешь, что это не пара оленей?

— Самка обычно идёт за самцом — чуть позади и немного в стороне. И олени не двигаются так прямо. Они петляют. А это лошади под управлением всадников.

— Но мы же не можем знать, что это Клэр и Ансел Хоук.

— Спутник снял их в два десять ночи. Вряд ли в такой час там были бы какие-то другие двое верхом.

— Что это за здания?

— Другое ранчо. А серая полоса без рисунка — трасса штата, которая проходит через Уорстед, прежде чем дойти до этого места.

Когда видео заканчивается, Эгон Готтфри говорит:

— И это всё?

— Спутник, чёрт возьми, летит быстро. Полнометражный фильм из чего угодно ты не получишь.

— А если они не остановились на том ранчо? Могли проехать мимо, пересечь дорогу и уйти куда-то ещё.

Руперт разворачивается ко второму ноутбуку и открывает файл.

— Я как раз закончил собирать это, прежде чем ты постучал.

Первая фотография, снятая в Google Street View, показывает въезд с воротами на частную территорию и табличку: КОНЮШНИ ЛОНГРИНОВ.

Руперт убирает первую фотографию и делит экран, выводя два изображения водительских прав техасского DMV: одни — на Чейза Лонгрина, другие — на Алексис Лонгрин. Судя по виду, им чуть за тридцать; даже при паршивом качестве снимков DMV они красивы.

— Муж и жена, — говорит Руперт. — Мы недавно ими заинтересовались. Может, они — канал для сообщений от Джейн к её свёкрам. Ник Хоук и Чейз Лонгрин были лучшими друзьями в старшей школе.

Готтфри разглядывает два лица. Чейз и сейчас выглядит школьным спортсменом. Алексис — красивая женщина.

Полдень. Почти десять часов прошло с того момента, как двое верхом — если это и правда были всадники и лошади — попали в объектив спутника.

Готтфри говорит:

— Поехали поговорим с Лонгринами.