Вдалеке на юго-востоке — возделанные поля, влажные от орошения, и над дышащей землёй стелется тонкая дымка… Гораздо ближе и южнее — заросшее бурьяном поле, ведущее к редкой роще вечнозелёных дубов…

На стоянке у трак-стопа Джейн ещё раз перебрала варианты — к кому из людей, способных помочь, она могла бы обратиться. Ей нужен был кто-то в дополнение к Лютеру Тиллману. Среди возможных кандидатур предпочтение, на первый взгляд, падало на крайне маловероятный выбор, и всё же мысли снова и снова возвращались к нему.

Неделей раньше, в Техасе, она ехала сквозь пустынную ночь на чёрном Ford Escape, когда её остановил патрульный Техасской дорожной полиции. Она оставила его прикованным наручниками к своей машине — к той самой, что однажды «засветилась» и была привязана к ней, — а сама уехала на его служебном автомобиле, чёрно-белом Dodge Charger. Уверенная, что не сумеет прорваться через блокпосты, она использовала проблесковую балку патрульной машины, чтобы остановить Mercedes E350, намереваясь забрать автомобиль и использовать водителя как прикрытие: полиция будет искать одинокую женщину. Она не ожидала, что проведёт вместе с восьмидесятиоднолетним вдовцом — владельцем E350, Берни Ригговицем, — больше двенадцати часов и что они так крепко привяжутся друг к другу.

Теперь она достала из бумажника фотографию его покойной жены, Мириам, которую он подарил ей: с Мириам они колесили по стране в долгих дорожных поездках. Мириам была прекрасна; лицо — портрет доброты.

Джейн набрала мобильный номер Берни. Когда он ответил, она сказала:

— Я смотрю на фотографию Мириам, которую вы мне дали, и не могу не спросить себя: как такой парень, как вы, сумел завоевать такую куколку, как она?

— Я не плошер , так что не стану утверждать, будто в те времена я был дублёром Кэри Гранта. Но я был сладкий, как халва. Халва да хуцпа — далеко парня заведут, да и танцевать я умел чуток. Как ты там, Элис?

Она сказала ему, что её зовут Элис Лидделл. А поскольку он никогда не следил за новостями — Фе! Всё либо враньё, либо тоска смертная , — он не знал, что она самый разыскиваемый беглец в Америке; знал лишь, что она «ввязалась в такое, из чего надо самой же и выпутываться».

— Может, теперь, — сказала Джейн, — вы знаете обо мне больше.

— Ох, да ты теперь повсюду. Я знаю о тебе всяких шмонцесов . Я бы поверил хоть одному проценту, если бы был идиотом. А если кому-то надо, чтобы я про тебя что-то выболтал, пусть идёт разговаривать со стеной.

— Вы золото. Где вы, Берни?

— Я тут, в Скоттсдейле, Насия с Сегевом вокруг меня хлопочут, делают мне всё тип-топ. Но…

Насия была его дочерью, Сегев — зятем.

— Но? — сказала она.

— Но они хотят, чтобы я перестал ездить, перебрался к ним сюда и чтобы меня залюбили до смерти. Они думают, что Мириам в той могиле. Они не поймут, что она там, снаружи, повсюду, где мы когда-то бывали вместе за все те годы в дороге. На дороге мне не одиноко — потому что она всегда со мной.

— Насия — ваш единственный ребёнок, да?

— Моё главное благословение теперь, когда Мириам ушла. Так что мне приходится делать вид, будто я, может, завяжу с дорогой. А я не завяжу.

— У меня тоже есть такое благословение.

— Ещё бы! С тех пор как я узнал, я от беспокойства спать не могу. Ты и словом не обмолвилась, когда мы с тобой вместе катались.

— Тогда вы не знали, кто я такая. А мой ребёнок вдруг оказался в очень большой беде. Я не могу его… — Стоило ей заговорить о своей беспомощности, как грудь сжало, ком эмоций перехватил голос на мгновение. — Я не могу вытащить его из этой беды одна.

— По тому, как ты говоришь, можно подумать, что я тебе чужой. Ты не можешь просто сказать, что мне делать?

— Это будет чертовски опасно. Я не имею права…

— Мы что, мишпохе , или как?

— Я не знаю, что это значит.

— Это значит — семья .

— Это очень мило. Но на самом деле мы не семья.

— Я свою семью знаю, бубеле , — кто семья, а кто нет. Разве ты в Техасе как-то не назвала меня дедушкой? И разве я тому славному полицейскому не сказал, что ты моя внучка? Значит, решено. Говори: что, когда, где.

Под этим спокойным голубым небом, на бурлящей поверхности земли, пока существуют такие Берни и такие Лютеры, есть надежда.

Джейн сказала:

— Вы с Мириам иногда путешествовали в автодоме.

— Большинство поездок мы делали на машине, а кое-какие — на Fleetwood Southwind. В одном направлении это одна страна, в другом — другая, но красиво всегда.

— Вы и сейчас смогли бы вести автодом?

— Я что — ходить умею? говорить умею? большими пальцами крутить умею? Я бы тебя от океана до океана довёз — ни одной кочки не заметишь.

— А какого размера был ваш Fleetwood?

— Тридцать два фута, но я могу и побольше. Бензин лучше дизеля. Дизель-пушер — мотор сзади — будет куда тяжелее и рулится хуже. Куда мы едем?

— Скажу завтра. Встретимся в Индио, рядом с Палм-Спрингс. — Она продиктовала адрес. — Вы сможете быть там завтра после обеда?

— До Индио отсюда пять часов. Я бы успел туда-обратно-туда и ещё раз туда — и остановиться перекусить. У тебя есть автодом?

— Будет. От Энрике, того парня, к которому мы тогда ездили в Ногалесе. А пока пусть кто-нибудь тебя сфотографирует — портрет. — И она продиктовала адрес электронной почты, который уже давала Лютеру.

— Не переживай, — сказал Берни. — Что бы нам ни понадобилось сделать, мы сделаем это дважды.

— Я никогда не смогу отблагодарить вас достаточно, Берни.

— Тогда, прежде чем положишь трубку, скажи для меня это слово.

— Какое слово?

— То, чем мы были и чем всегда будем.

Её снова перехватило горло.

— Мишпохе .

— Неплохо. Только надо, чтобы это «х» у тебя чуть лучше тарахтело о нёбо, но для первого раза — вполне, бубеле .