Эгон Готтфри сидит за письменным столом в кабинете, вдоль стен которого тянутся книжные полки.
Шестеро мужчин стоят в разных местах комнаты и наблюдают за ним. Ни один из них — не Ансел Хоук.
Они говорят, что один из их друзей уже гонит Rhino GX в Остин, где выдернет GPS, а потом бросит машину.
Это Готтфри не касается. В конце концов, Rhino невозможно доказать как существующий — как, впрочем, и Остин. Комната, в которой он сидит, тоже иллюзия.
Ему нужно лишь подумать о том, что следует сделать, чтобы вновь настроиться на намерения Неизвестного Драматурга, — и всё будет хорошо.
Время от времени кто-нибудь из мужчин задаёт Готтфри вопросы, и они до конца не уверены, что в ночи есть и другие, с кем им ещё придётся разбираться.
Его ответ всегда один и тот же — те самые пять слов, которые, как он знает, Н.Д. хочет от него услышать: «Я — культовый одиночка».
Почти через час после того, как Готтфри взяли в плен, наконец появляется Ансел Хоук. Он несёт переноску Medexpress, в которой — ампулы с янтарной жидкостью, содержащие механизмы контроля.
Когда Ансел ставит переноску на стол, молния разрывает ткань ночи, и гром ударяет по оконному стеклу.
Один из мужчин говорит:
— Бен может это сделать, Ансел. А ты побудь с Клэр, подержи её за руку.
В дверном проёме появляется Клэр Хоук.
— Мне не нужно, чтобы меня держали за руку. И мы не можем просить кого-то из вас делать такие вещи.
— Этот ублюдок заслужил, — заявляет другой.
— Несомненно, — говорит Клэр. — Но это будет на совести только у меня и у Ансела.
Дисплей на переноске Medexpress показывает температуру сорок семь градусов. Механизмы контроля всё ещё годны.
В Эгоне Готтфри поднимается тревога. С тех пор как он застрелил Руперта Болдуина и Винса Пенна, он исходил из того, что эта драма — бодрящая история о его преданности революции, о его сыщицком гении и умении действовать насилием. Пока он смотрит, как Ансел Хоук открывает переноску и из неё валит пар сухого льда, в голову Готтфри приходит тёмная мысль. А вдруг Н.Д. свернул в шекспировские земли — в страну Макбета, Лира и Гамлета? А вдруг всё это совсем не то, что Готтфри считал? А вдруг это трагедия?