Эгон Готтфри за рулём громадного Rhino GX; фары рассекают тьму прерии впереди, по обе стороны окружной дороги — бесконечная чернота, мягкое свечение приборной панели и гул шин по асфальту так убедительны, что он почти может поверить: и машина, и дорога, и ночь — реальны…

Вскоре снова Уорстед — набросанный едва-едва, как городок в дешёвом вестерне: здания — одни фасады, после полуночи на улицах ни души; одинокий дерзкий койот скользит мимо тёмной аптеки, глаза сияют в свете фар…

Готтфри не злится и даже не разочарован тем, как обернулось дело на ранчо Хоуков. В этой соте иллюзий, которая и есть его существование, ничто не важно настолько, чтобы заслуживать сильных чувств.

Проехав свой мотель, Готтфри не знает, куда едет. Он просто едет вместе с этим.

И всё же он не удивляется, когда минует Nashville West, прижимается к бордюру в полуквартале от придорожного бара, выключает свет и глушит двигатель.

Хотя закрытие уже, должно быть, близко, на стоянке остаётся несколько машин.

Выйдя из Rhino GX, Готтфри слышит кантри — играет живая группа, не джукбокс.

ЕШЬ—ПЕЙ—МУЗЫКА.

Он отходит в угол у здания, где перегоревший фонарь приветствует тени — и тех, кому они нужны.

Ждать долго не приходится. Из Nashville West выходит бывалый, ветрами битый мужик — в ковбойских сапогах, выцветших джинсах, клетчатой фланелевой рубахе и белом стетсоне. Он, запинаясь на словах, вполголоса напевает песню, которую группа только что закончила играть.

Даже тот, кто верит в реальность всего сущего, мог бы решить, что этот человек — слишком уж ходячее клише, чтобы быть настоящим. Он подходит — чего ещё ожидать — к пикапу Ford, на бампере которого наклейка заявляет: TEXAS TRUE.

— Эй, ковбой, — говорит Готтфри, подступая сзади вплотную.

Он большим пальцем нажимает кнопку на рукояти телескопической дубинки. Дубинка мгновенно выщёлкивается, вытягиваясь до двадцати дюймов, и он поднимает её высоко. Когда Уайатт Эрп поворачивается, одаривая его расхлябанной улыбкой, Готтфри вгоняет стальной набалдашник на конце дубинки ему в лицо, раскрасневшееся от виски.

Хруст дробимой кости, всплеск вырвавшейся крови, шок внезапной трезвости в расширяющихся глазах, стетсон, взмывающий вверх, когда ковбой валится вниз, — джинса и фланель на чёрный асфальт…

Готтфри добивает поднятые для защиты руки, пальцы ломаются, как хлебные палочки, и выбивает из мужчины тот слабый зов о помощи, который больше похож на жалкий рвотный хрип, чем на крик.

Пять ударов спустя — дело сделано — Эгон Готтфри снова нажимает кнопку, и дубинка складывается.

Он возвращается к Rhino и уезжает. Пульс у него, может быть, ударов шестьдесят в минуту. Он даже не дышит тяжело. То, что он сделал, потребовало мало усилий и не вызвало ни злости, ни иных сильных чувств.

Ковбой — как и все остальные, и всё остальное, — для него ничего не значит. Готтфри не сердится из-за того, как всё обернулось на ранчо Хоуков, и не питает ни злобы — тем более ни ярости — к незнакомцу на стоянке у бара. Как всегда, он просто интуитивно угадывает, чего требует от него сценарий. Он не самостоятельный игрок.

Нет объективной основы, с которой можно было бы определить, что истинно и что реально. Следовательно, ничто не истинно и не реально, кроме его разума. Он просто едет вместе с этим.