Корнелл Джасперсон многое знал. Например, он знал тысячи книг — потому что посвятил жизнь чтению.

На его участке в пять акров стоял обшарпанный маленький домик из голубой штукатурки, с белой металлической крышей, затенённой неухоженными веерными пальмами. Чуть поодаль от дома — мрачный, перекошенный сарай, который, казалось, дрожит на грани обрушения.

Корнелл Джасперсон знал — как мало кто знал, — что сарай этот конструктивно прочен и что внутри, доступный только через стальные двери с электронными замками, спрятан «бункер-библиотека» на случай конца света.

Идя сейчас по этой библиотеке, он понимал: она всё так же дорога ему, как и задумывалось, когда он строил её, — но при этом она уже не была таким надёжным убежищем, каким казалась раньше.

Скрытая, без окон, квадратная комната — сорок футов на сорок — была обставлена стеллажами на трёх стенах и частично на четвёртой: всего — тысяча триста погонных футов книг. Полированный бетонный пол согревали четыре затейливо узорчатых персидских ковра. Мест для сидения — сколько угодно: кресла и шезлонги, и ни одно не повторяло другое ни стилем, ни эпохой. Он так хорошо знал планировку, что, читая, мог пересесть туда, где ему лучше подходит под настроение, не отрывая глаз от страницы. Приставные столики и пуфики. Лампы, лампы, лампы. Настольные лампы, торшеры. Абажуры из витражного стекла «Тиффани», выдувное стекло, матированное стекло, цветной гранёный хрусталь. Корнелл любил свет — отфильтрованный и смягчённый цветом и фактурой, — и эта библиотека лежала, будто драгоценность, в оправе из света.

Корнелл знал: цивилизация — штука шаткая; в истории человечества многие цивилизации рушились. Он знал — или, по крайней мере, верил, — что и нынешняя цивилизация рухнет. Он был тем, кого называют преппером: готовился к финалу, был готов переждать тридцать месяцев хаоса и насилия, за которыми из руин нынешнего порядка, возможно, поднимется новый.

На шестистах тысячах мрачных акров пустынного парка штата Анза-Боррего маленький Боррего-Спрингс был единственным городком.

А на этом южном краю Боррего-Вэлли жилья было мало. Когда далёкие города останутся без электричества, воды и доступа к бензину, когда рухнет сеть распределения продовольствия, погибнут миллионы. Отчаявшиеся выжившие могут искать плодородную землю, удобную для обороны, — но у них не будет причин тащиться в выжженные, бесплодные пустоши Анза-Боррего. Здесь, по крайней мере, не пришлось бы отбиваться от диких орд.

Впрочем, библиотека не была тем местом, где он собирался затаиться в дни крови и ужаса. Этой сокровищнице книг он отводил роль «зала ожидания»: спрятанного от мира, но не такого мрачного, как подземный бункер, куда — в самый последний момент — он уйдёт через тщательно замаскированный тайный ход, чтобы жить под землёй, как Призрак Оперы или какой-нибудь тролль.

Корнелл знал, что большинство считают его странным, даже жутковатым. Ему ставили синдром Аспергера и разные формы аутизма. Может, все эти диагнозы были верны, а может — ни один. IQ у него был очень высоким, и он заработал кучу денег, сидя один в комнате и разрабатывая приложения, оказавшиеся невероятно популярными. Когда он был богат — ничуть не меньше, чем когда был беден, — люди всё равно считали его странным, даже жутковатым.

Шесть футов девять дюймов ростом, долговязый, с крупными суставами, с большими, неуклюже посаженными лопатками, которые напоминали ему пластины на спинах некоторых динозавров, с сильными руками — такими большими, что ими можно было жонглировать дынями сорта «медовая роса»… или человеческими головами, — Корнелл знал: за эти годы он напугал многих, кто неожиданно оказывался рядом с ним. Некоторые так и не смогли полностью подавить вскрик — стартовый крик страха.

Его двоюродный брат Гэвин и жена Гэвина, Джесси, уверяли, что у него доброе круглое лицо — как у младенца Иисуса, молочно-шоколадного цвета, — и кое-кто говорил ему примерно то же, но, вероятно, просто из вежливости. Когда Корнелл смотрел на себя в зеркало, он не мог понять, приятен его облик или пугающ. Лицо было его лицом, и он слишком к нему привык, чтобы прийти к окончательному выводу. Иногда ему казалось, что он похож на чернокожего актёра Дензела Вашингтона, а иногда — на Франкенштейна .

Корнелл знал, что женщины никогда не будут гоняться за ним так, как, вероятно, гонялись за Дензелом. Он навсегда останется мишенью для ехидных подростков и пьяниц, которым надо что-то кому-то доказать. Но это было нормально. В рамках его расстройства личности — или как там это называлось — он всё равно не выносил прикосновений; он был счастливее всего один на один с книгой.

Как пел мистер Пол Саймон: «Я — скала, я — остров».

Корнелл знал всё это и многое другое, но он не знал, что ему делать с мальчиком.

Он остановился у кресла-реклайнера, где Трэвис, свернувшись калачиком, спал в золотистом свете лампы «Тиффани».

Пять лет.

Корнеллу с трудом верилось, что он сам когда-то был таким маленьким. Трэвис был пугающе крошечным — будто мог развалиться, если просто скатится с кресла.

Теперь, когда Гэвин и Джесси ушли и не вернулись, у мальчика не осталось никого, кто бы о нём заботился, — кроме шаркающего, словно неправильно собранного, мужчины, который не умел заботиться ни о ком, кроме себя.

Собаки Гэвина и Джесси — большие, на вид опасные немецкие овчарки — пришли вместе с Трэвисом. Теперь они прошли по библиотеке и встали по другую сторону реклайнера, наблюдая за Корнеллом так же внимательно, как Корнелл наблюдал за мальчиком. Будто думали, что он может попытаться причинить Трэвису вред.

Корнелл сказал:

— Только не кусайте и не царапайте меня, пожалуйста и спасибо.

Собаки ничего не сказали, хотя их глаза, казалось, говорили без слов — в основном о том, что они не доверяют этому большому странному человеку.

— У меня никогда не было собак, — сказал он им. — И сына у меня никогда не было. Нельзя завести сына, если я не выношу прикосновений — даже женских.

Собаки наклонили головы, словно обдумывая это откровение.

— Мне нравится быть одному.

Мальчик что-то пробормотал во сне.

— Или я думал, что нравится, — сказал Корнелл.