Картер Джерген лежит беспомощно на катафалке из горошкового гравия, под палящим солнцем, свирепым, как глаз какого-нибудь безжалостного судьи с одним глазом, под монотонную погребальную песнь хора сверчков…

Сначала боль выдавливает из него крики — ужаснее тех, которым когда-либо давал голос хоть кто-то из людей, которых он казнил. Но то ли его нервная система, перегруженная болью, замыкается, то ли мозг выбрасывает поток эндорфинов — и вскоре мучение спадает до одной лишь тоски. Он не знает точно, куда именно его ранили, и ему не хватает мужества оценить свои раны. Он слишком слаб, чтобы шевельнуться, и с каждой секундой слабеет ещё больше. Истекает кровью. Он чувствует её запах.

Он лежит на боку, лицом к Рэдли Дюбозу, которого считает мёртвым. Здоровяк распростёрся на спине, раскинув руки в стороны.

И тут Дюбоз говорит:

— Исторический момент, друг мой.

— Звони в девять-один-один, — говорит Джерген, и в его необращённом мозгу вспыхивает искра надежды.

— Не выйдет, Кабби. Я парализован от шеи и ниже. Ничего не чувствую. Жаль, что я не позвонил в Пустынную флору насчёт этой сучки Хоук до того, как позвонил пилоту. Теперь знает только пилот.

Джерген начинает плакать.

— Слёзы неуместны, — наставляет Дюбоз. — Это великая и благородная смерть.

— Благородная? — Картер Джерген ещё способен удивляться, и в нём ещё тлеет маленький огонёк злости. — Благородная? Да скажи мне, какого чёрта тут благородного?

— Мы умираем за революцию.

Слова Джергена срываются в ритме истощения:

— Мы умираем потому, что ты побибикал жуткой старой, психованной старой шлюхе, обезумевшей от целой жизни в злобной жаре, среди тарантулов, змей, летучих мышей, которые ночью жрут летающих жуков, и четырёх бесполезных пустынных крыс-мужей, кто она, наверное, заслужила, — ненавистной сучке.

— Кого, а не кто, — поправляет Дюбоз. — Люби революцию, друг мой. Это наш монумент.

Зрение Джергена меркнет. Он может дышать только неглубоко.

— Это дерьмо. Революция. Сплошное дерьмо.

— Все революции — дерьмо, Кабби. Пока… пока одну не выиграешь. Тогда правишь как бог и берёшь что хочешь, кого хочешь. А пока… ну и поездочка.

Слух Джергена тоже угасает. Дюбоз звучит отдалённо. Он едва слышит здоровяка. Он шепчет признание в любви — такое, какое умеет:

— Ты всегда был таким крутым. Как же это могло случиться с тобой, если ты всегда был таким крутым?

Если Дюбоз и отвечает, Джерген его уже не слышит.