Джерген слышит, как перед домом останавливается машина и хлопает дверь. На участок уже слетаются новые следователи.

С недоумением оглядывая садовый шланг, номерные знаки, горошковый гравий и меловую, липкую белую дрянь, он способен сложить кое-какие кусочки, но пазл ещё далеко не завершён.

— С чего ты взял, что это была Хоук?

— Пилот вертолёта сообщил: один агент — женщина.

— У нас сейчас в долине таких несколько.

— Второй — чёрный парень.

— Чёрных парней у нас хватает.

— Тот шериф из Миннесоты, с которым она раньше работала, был чёрным.

— Думаешь, мальчишка прятался в доме? — спрашивает Джерген.

— Может, в доме. — Внимание Дюбоза переключается на дальний покосившийся сарай. — В доме или где-то на участке.

— Но зачем Хостин направил свой грузовик в это место?

— Я не знаю всего , Кабби. — Он поднимает номерные знаки, которые раньше отбросил. — Надо позвонить в Пустынную флору, пусть прогонят поиск по номерам, считанным на въезде, и выяснят, откуда появился Suburban, когда он был белым.

И тут из-за развалин дома появляется нелепая — и почему-то знакомая — фигура и говорит:

— Ну здрасьте, мальчики, вот это у вас тачка — прямо для того, чтобы жопы крушить. Я бы себе такую тоже взяла, кабы у меня было больше, чем горшок, чтоб в него поссать, а то это всё, что мне осталось после четырёх ленивых бездельников-мужей, — да жалкий чек от ворюг-растратчиков из соцстраха.

На вид она стара, как сама пустыня: века жаркого солнца впеклись в её морщинистое лицо; из-под широкополой соломенной шляпы торчат длинные спутанные пряди ломких белых волос. На ней красный платок на шее, льняная рубаха цвета загара — почти такая же мятая, как она сама, — хаки с накладными карманами и красные спортивные туфли. На плече у неё огромная сумка, из которой выглядывает маленькая собачка — померанский шпиц, с живым интересом наблюдающий за Джергеном и Дюбозом.

— Я так и подумала: такая ваша модная тачка долго в Анза-Боррего не спрячется. Эдакий франт — да на такую, небось, годами надо прибыльно грешить, чтобы расплатиться. И почём эта сосалка по ценнику?

Дюбоз улыбается — не тепло — и говорит:

— Мы ФБР, мэм. Это место преступления. Вам нужно покинуть территорию.

Она склоняет голову и щурится на них — и шпиц делает то же самое, будто подражает её жестам, как попугай подражает её цветистому языку.

— Вы, мальчики, помните: я на обочине сломалась в убийственную жару, а вы пролетели мимо, будто ветер из ада?

— А, — говорит Джерген, — да, тот пикап Dodge, ржавое ведро.

Старуха говорит:

— Я сюда пришла вам сказать пару вещей. Про воспитание и вежливость. Раз уж ваши никчёмные родители так и не сделали свою работу.

— Бабуля, — говорит Дюбоз, — ты можешь вляпаться по-крупному, если не свалишь отсюда.

Не обращая внимания на намёк, что её могут арестовать за вмешательство в расследование, старуха говорит:

— Может, кое-кто не остановился, потому что спешил утешить умирающего ребёнка. Но вы — не из таких. А больше всего меня бесит, что вы не только мимо промчались — вы ещё и насмехаться вздумали: би-би мне. И не я одна могла там усохнуть да ветром могло меня унести — Ларри тоже. — При упоминании своего имени померанский шпиц с обожанием смотрит на хозяйку. — Этот драгоценный пёсик — свет моей жизни, единственный, кто любил меня за девяносто лет. Ты побибикал мне — ты побибикал ему.

С Дюбоза хватит. Когда у здоровяка хватает, на это любо-дорого смотреть.

— Слушай, ты тупая высохшая старая пизда, убирай свою тощую задницу отсюда, иначе я переломаю тебе костей больше, чем ты сосчитаешь, заставлю смотреть, как я размозжу Ларри голову, а потом закопаю тебя живьём в обломках этого дома.

Она вздыхает.

— Дурак.

Она достаёт из своей чудовищной сумки Sig Sauer P245 и дважды стреляет в Дюбоза в упор. Затем стреляет в Джергена, когда тот тянется к пистолету, и ещё раз — когда оружие вываливается у него из руки.

Он валится на горошковый гравий.

Переживая боль, куда более сильную, чем всё, что он когда-либо знал или мог вообразить, Джерген смотрит снизу вверх на старуху, а она смотрит на него с презрением.

— Гремучники, — заявляет она. — Чёрт, да я их, небось, тысячу перебила.

С точки зрения Джергена, когда стрелявшая разворачивается и уходит, она уже не выглядит крохотной старушкой — теперь это величественная фигура, окутанная мистическим ореолом. Вся его жизнь внезапно кажется ему бесцельным блужданием, бессвязной мешаниной — до тех пор, пока она не вошла и не сказала: Ну здрасьте, мальчики, вот это у вас тачка — прямо для того, чтобы жопы крушить , — после чего, как он никогда не смог бы сделать сам, обвела красным его тридцать семь лет и приписала на полях одно слово: бессмысленно .