До Берни оставалось две минуты. Джейн не была суеверной, но многочисленные переживания отчаянных ситуаций научили её: порой чем ближе ты к цели, тем легче она может выскользнуть у тебя из рук. И это выглядело логично. Когда противники опасны — будь то двое социопатичных серийных убийц на отдалённой ферме или сразу несколько правоохранительных ведомств правительства Соединённых Штатов, — чем дольше ты возишься, закрывая какой-то вопрос, тем больше шанс, что ты потеряешь темп, а другая сторона его подхватит. В таких обстоятельствах время редко бывает другом.

Она окликнула Трэвиса — он свернулся калачиком в дорожной сумке на полу за водительским сиденьем.

— Как ты там, Трэвис?

Он не ответил, и она повысила голос.

— Трэвис, ты в порядке?

На этот раз он что-то сказал, но слишком тихо, и она не расслышала.

Корнелл передал ответ мальчика:

— М-м. М-м. Он говорит, бинты не разговаривают.

Лютер засмеялся, и, помедлив, Джейн тоже рассмеялась, хотя сейчас смех нервировал её. Даже не веря в судьбу, она всё равно хотела избежать того, чтобы дразнить её.

Лютер свернул с шоссе на подъездную дорогу к кемпингу для автодомов. Берни переставил автодом на дополнительную парковку за пределами главных ворот. Он стоял рядом с ним под солнцем. В белых кроссовках, белых чиносах и розово-голубой гавайской рубашке, худощавый, с белыми волосами, с лицом, которое обеспечило бы ему роль за ролью добродушного дедушки, если бы кино всё ещё рассказывало истории, где такие дедушки остаются уместны, — один его вид мог бы вселить в неё надежду. Но непривычная угловатость и напряжение в его позе давали понять: что-то не так.