Педро и Алехандро остаются у машин в тополиной роще.
Винс Пенн — армейский танк на ногах, в очках ночного видения, — ведёт группу через луг, пока насекомые поют луне.
Контейнер Medexpress несёт Палома Сазерленд; она идёт второй. Третьим — Эгон Готтфри, а остальные четверо идут следом за ним цепочкой.
В этот поздний час дорога настолько пуста, что кажется: она уже не ведёт никуда, где всё ещё существуют человек или машина. Прерывистая разметка мягко светится — словно закодированное послание, которое ещё предстоит расшифровать.
К дому по частной подъездной дороге группа не идёт — это могло бы выдать их. Они перелезают через ограду и продолжают путь по полю.
Ветер, поднявшийся на закате, унёсся на запад, оставив после себя неподвижность.
Двухэтажный главный дом — белый, обшитый досками, — стоит под старыми дубами с раскидистыми кронами. Свет горит в окнах и внизу, и наверху.
Очевидно, Хоуки засиделись допоздна — несмотря на «Амбиен» и скотч. Грузовик Ансела Ford F-550 стоит на гравийной парковке.
Конюшни и амбар темны, как и дом управляющего ранчо — едва различимая геометрическая форма ярдах в трёхстах к северо-западу.
Тишина здесь глубже, чем где бы то ни было, — без песен насекомых.
Они занимают позиции вокруг дома; только Палома остаётся в стороне с контейнером Medexpress.
Руперт и Крис поднимаются по ступеням заднего крыльца, а Винс и Готтфри заходят с фасада. У них пистолеты LockAid для отпирания замков — они вскрывают ригели почти без шума.
Сигнализации нет: Хоуки считают себя самодостаточными в вопросах самообороны. В конце концов, они техасцы, они ранчеры; если они не родились со знанием огнестрельного оружия, то родились с предрасположенностью к этому знанию. Любого из людей Готтфри могут застрелить, включая самого Эгона.
С оружием наготове Эгон и Винс входят в освещённый холл, а Руперт и Крис заходят через кухонную дверь.
Они заранее выучили планировку дома по чертежам, загруженным в ноутбуки.
Руперт и Крис прочёсывают первый этаж. Винс и Готтфри идут прямо к лестнице и поднимаются.
Дом построен крепко, но они всё же производят какой-то шум. Однако в коридор второго этажа они выходят, никого не встретив.
Каждая открытая дверь — опасность, каждая закрытая — угроза ещё больше, если верить, что ты существо телесное и потому можешь умереть. На лбу у Винса выступает мелкий пот. Эгон Готтфри остаётся сухим. Они прочёсывают второй этаж комнату за комнатой — и не находят никого.
Возвращаясь к лестнице, Готтфри видит внизу, в холле, Руперта и Криса. Крис пожимает плечами, Руперт смотрит с отвращением.
Дальше — огромный амбар. Щёлк — включают свет. Пылинки кружат, как спиральные галактики. Запах сена. В одном углу Хоуки держат ещё две машины — седан Chevrolet и внедорожник Ford; обе на месте.
Винс Пенн — здоровенный, могучий, крепкий, но Неизвестный Драматург назначил ему самый медленный ум во всей команде. Он, бубня, приходит к выводу, который всем остальным очевиден сразу:
— Эй, а вы не думаете, что они могли уехать верхом? Могли, а? Если верхом — они могли уйти по полям. Тогда Педро и Алехандро и не знали бы, что они выскользнули.
Дальше — конюшни. Когда свет разгорается, лошади высовывают головы над дверцами денников и тихо ржут. Восемь стойл. Всего три лошади.
«Сколько же у них, чёрт возьми, лошадей?» — думает Готтфри. — «Если они уехали верхом, управляющий будет знать, куда они направились».
К дому управляющего ведёт единственная асфальтовая дорожка — потрескавшаяся от непогоды, по краям крошащаяся.
Снаружи и внутри темно; бунгало в стиле крафтсман прячется под ещё одним дубом.
Готтфри собирается взять его так же, как они взяли предыдущий дом. Но когда до места остаётся ярдов пятнадцать, все окна вспыхивают светом, загораются и наружные лампы, отбрасывая конусы света. Они замирают, когда открывается входная дверь.
Узнаваемые по фотографиям в досье АНБ на Джейн Хоук, Хуан и Мари Саба выходят из бунгало. В руках у него, похоже, винтовка .22-го калибра, а она сжимает длинноклинковое мачете.
Готтфри знаком с понятием юмора, хотя в его «сценарном» существовании смешного не так уж много. Однако его забавляет намерение этой пары — с такими жалким «оружием» — противостоять семерым тяжело вооружённым профессионалам.
Из двери позади Саба появляются двое, четверо… восемь других мужчин и женщин — с куда более внушительным арсеналом.
И с обеих сторон бунгало выходят другие — мужчины и женщины, несколько подростков; все с огнестрельным оружием, некоторые — тоже с мачете в ножнах. Примерно половина, похоже, латиноамериканцы.
Среди этой суровой маленькой армии «гражданских солдат» никто не выглядит развеселённым — и, по правде говоря, Готтфри тоже не удаётся удержать улыбку.
Как долго эта толпа собиралась в молчании, что Педро и его брат, наблюдая за территорией, не услышали ни единого слова?
— Нам неприятности не нужны, — говорит Хуан Саба. — Уезжайте.
— ФБР, — заявляет Готтфри вместо того, чтобы светить удостоверением Министерства внутренней безопасности. У ФБР больше истории, больше лоска, и его воспринимают серьёзнее, чем Министерство внутренней безопасности. — Мы здесь с ордерами на арест.
Никаких ордеров у них нет, но ложь — не ложь, когда не существует такой вещи, как истина. Слова — всего лишь слова, инструмент.
Он поднимает удостоверение повыше, чтобы им было видно.
— Опустите оружие.
— ФБР, — говорит Саба. — Да, конечно. ФБР — и мы должны поверить.
Любопытно. Саба, похоже, выражает сомнение человека, который, как и Готтфри, придерживается радикального философского нигилизма. Это, по-видимому, должно означать, что его разум столь же реален, как разум Эгона.
— Тут есть храбрые дяди, тёти, двоюродные, — говорит Хуан Саба. — Есть соседи, храбрые друзья мистера и миссис Хоук — и друзья Джейн.
— Джейн Хоук, — говорит Готтфри, — виновна в многочисленных убийствах и государственной измене. Любой, кто помогает ей сейчас, является соучастником постфактум, будет обвинён и предан суду.
Перед домом выстроилось, пожалуй, человек тридцать; ни на одном лице — ни злости, ни страха. Все без выражения, словно хотят показать, что их сопротивление продиктовано не эмоциями, которые могли бы ослабнуть под давлением, а преданностью, или справедливостью, или каким-нибудь столь же благородным качеством.
В ответ на их вызывающее молчание Готтфри говорит:
— Если вы намерены стоять за предательницу и убийцу, если вы не поможете нам найти Ансела и Клэр, я вызову подкрепление. Вам не выдержать федеральную осаду этой собственности. Очнитесь, мистер Саба.
После полуминуты молчания — будто призванного показать, что угроза его не тронула, — Хуан Саба говорит:
— Вам не нужно тут ничего громкого и большого. Вы пришли со своими иглами, чтобы сделать рабов из Ансела и Клэр. Такое дьявольское дело можно делать только в тихой темноте. Их здесь больше нет. Вы не заставите нас помогать вам искать их. Мы поднимем много шума и осветим вас светом справедливости.
Вот этого поворота Эгон Готтфри не ожидал. Джейн рассказала родителям мужа о мозговых имплантах, а они поделились этим с Хуаном Саба, который поделился с остальными. И все они достаточно доверчивы, чтобы поверить: эта история про контроль разума — факт.
У Руперта Болдуина мало терпения к таким вот претензиям простонародья, верящего в миф о конституционных правах. Достаточно громко, чтобы Саба услышал, он говорит:
— Мы же не позволим этой шайке деревенщин нами помыкать, а?
Готтфри не возражает против перестрелки. Его физическое существование — иллюзия; убить его невозможно. Было бы интересно посмотреть, чем закончится такая ближняя, ожесточённая схватка.
Однако, как он каким-то образом может видеть, слышать, ощущать, пробовать на вкус и нюхать в этой иллюзии физического тела, так же он способен и испытывать боль.
У Готтфри нет сценария. Всегда кажется, что Неизвестный Драматург доверяет ему интуитивно угадывать, что он должен сказать и сделать. Готтфри пришёл к мысли: когда его интуиция недостаточно остра, чтобы распознать, что от него требуется, Неизвестный Драматург причиняет ему боль — в той или иной форме, — чтобы побудить его в будущем стараться больше и быть вернее повествованию.
Готтфри и его люди не закованы в кевлар с головы до ног. Много боли можно причинить раной ноги, раной руки.
По опыту Готтфри обычно ожидается именно тайное действие. Его вряд ли наградят за то, что он устроит перестрелку.
Саба говорит:
— Эти друзья будут с нами — со мной и с Мари — пока мы делаем дела по хозяйству и присматриваем за дневными рабочими, и пока мы спим. Нас не возьмут врасплох. Мы не будем лёгкой добычей.
— Даже если они уехали верхом, — говорит Готтфри, — у нас есть способы отслеживать их, способы находить их.
— Тогда и ступайте своей дорогой, — советует Саба.
— Ты ещё пожалеешь об этом.
— Нет сожалений, когда поступаешь правильно. Ступайте своей дорогой.
— Самодовольный деревенщина, — рычит Руперт Болдуин.
Прежде чем ситуация выйдет из-под контроля, Готтфри приказывает своим людям уступить и вернуться в тополиную рощу.
Когда они оказываются рядом с Педро и Алехандро — в ткани тополиных теней, прошитой лунным светом, — он забирает контейнер Medexpress у Паломы и отправляет людей обратно по мотелям.
Задание получает только Руперт Болдуин — в надежде, что он успеет выполнить его до полудня. Руперт блестяще выслеживает добычу среди миллионов сухих, немигающих глаз, что следят за зданиями и улицами страны, смотрят из камер наблюдения в вонючих проулках и со спутников на безвоздушной орбите. Кроме того, Руперт надёжно быстр и свиреп перед лицом любой угрозы.
Ансела и Клэр найдут довольно скоро. А со временем и Саба — Хуан и Мари — будут унижены и жестоко использованы.
А почему бы и нет? Как и все прочие, Саба — всего лишь понятия, реальность которых нельзя доказать. Символы, которые никогда не поддаются расшифровке, фантомы, бессмысленные искажения света.