Лютер Тиллман загрузил в багажник «Субурбана» багаж мальчика, сумку Корнелла и двух немецких овчарок. Захлопывая заднюю дверь, он услышал первый громкий звук со стороны дальнего дома — может, будто дверь выбивают. А через минуту или около того — первый и второй выстрелы.

Он постоял, уставившись на дом, — хотелось быть рядом с Джейн.

В мире, каким он был, когда Лютер рос, мужчина всегда приходил женщине на помощь — без оговорок и без оправданий. Ребекка, его жена, теперь потерянная — под властью контролирующего наноимпланта, — называла его рыцарственным, и ему всегда нравилось это слышать.

Но дело было не в рыцарстве — не в том формальном, цветистом, самодовольном кодексе «благородного поведения», пришедшем из средневековья. Всё было проще. Есть неправильно; есть правильно. Ты это знаешь нутром — в крови и в костях. Если ты знал , что правильно, и всё равно не пытался делать правильное, несмотря на риск, — значит, ты был не просто плохим человеком: ты не был человеком вообще.

Мир, в котором он вырос, мерк вокруг него по мере жизни; теперь он был столь же древним — по-своему, — как мир фараонов, погребённых в египетских пирамидах. Его вытеснила более тёмная реальность. Лютер не хотел жить в этом мире. Он хотел тот, прежний, из юности — всего каких-нибудь двадцать или двадцать пять лет назад; но если время нельзя повернуть вспять, то, по крайней мере, можно жить по ценностям того утраченного места.

Хотя правильное обычно и бывает самым трудным, порой оно казалось самым лёгким — как сейчас, когда правильнее всего было не бросать срочное дело под рукой: усадить Трэвиса и Корнелла в «Субурбан» — и только потом подъехать к дому и забрать Джейн. Он был служителем закона, четырежды избранным шерифом округа; и хотя по работе ему случалось переживать моменты, когда волосы вставали дыбом, Джейн наверняка выбиралась из куда более тугих переплётов, чем он. Если уж он когда-то и знал кого-нибудь — женщину или мужчину, — кому не нужен был «рыцарь», несущийся на выручку, то это была Джейн Хоук.

Трэвис и Корнелл ждали в тамбуре; когда он позвал их, они вышли наружу.

Мальчик побежал к чёрному «Субурбану» и забрался внутрь с левой стороны. Трэвис сел на пол — не на заднее сиденье, — ниже линии окон, и Лютер захлопнул дверь.

Корнелл заковылял следом за Трэвисом, даже не озаботившись убедиться, что его библиотека конца света заперта за его спиной. Он и говорил, что не рассчитывает когда-нибудь вернуться: Я больше не хочу жить наполовину мёртвым, пожалуйста и спасибо. Либо все живы, либо все мертвы — так или иначе лучше. Теперь он забрался в заднюю правую дверь.

Стараясь не дотронуться до Корнелла, Лютер надел на его запястья и щиколотки подправленные пластиковые стяжки — чтобы он мог сойти за арестанта.

Когда Лютер открыл водительскую дверь, он услышал на шоссе двигатель грузовика — тот быстро набирал ход и приближался. Он поднял голову и увидел, как громадина срывается с асфальта, с ревом несётся по двору, усыпанному гороховым гравием, рвёт в клочья декоративные кактусы, проламывает переднее крыльцо — и врезается в дом.