Дом качнуло от взрыва, и треск «Хеклер-Коха» утонул в этом громе; голая нападавшая отлетела назад, и на лбу у неё расплакался третий глаз.

Джейн подумала: бомба .

Оконные стёкла каскадом посыпались в комнату. Гипсокартон выгнулся внутрь, треснул и выплюнул облака гипсовой пыли, а следом полетели расколотые стойки стены, наружная обшивка и голубая штукатурка, и элементы переднего крыльца. И наконец — ещё через полсекунды — в дом вломились бампер, решётка и гидравлические «руки» огромного мусоровоза с фронтальной загрузкой.

Громадина ворвалась в дом, толкая перед собой сухой прилив обломков; двигатель выл, фары пылали, выжигая тени; взвихрённые пылинки блестели, как крохотные капли в тумане инсектицида. Потолок провис. Гнилой ковёр разошёлся, деревянный пол проломился, и грузовик дёрнулся и замер, когда передние колёса провалились между балками перекрытия и через потолок подвала — и он застрял в гостиной.

Дворники начали ходить по лобовому стеклу, сметая пыль. Там, наверху, на водительском месте маячила жуткая фигура из «Заводного апельсина» — мужчина, который визжал с яростным, злобным восторгом: наполовину безумный хохот, наполовину крик — одна сплошная угроза. Его похотливое, козлиное лицо корёжило и вожделение, и ненависть к желанному Другому: в дикарском, слетевшем с катушек разуме секс и убийство были двумя сторонами одного и того же трепета — и ни то ни другое не удовлетворяло так, как когда они сливались в одном насильственном акте.

Провисший потолок начал рушиться. Когда над головой выгнулся и лопнул гипсокартон, Джейн развернулась и рванула на кухню, к задней двери. Пол под ногами содрогался и катился волной, сбивая её, словно мусоровоз мог сорваться сквозь балки в подвал, увлекая за собой всю заднюю половину этого маленького дома.