Джейн в движении. «Хеклер» в двухручном хвате — чуть ниже линии взгляда. Короткий, узкий коридор вёл к спальням и кабинету.

Шагнув в гостиную, она увидела, что старая, выветрившаяся, пересохшая входная дверь сорвалась с петель; она висела наискось, держась за коробку только на засове. Выбив дверь, коренастый мужчина — бледный, растрёпанный, обильно потевший, с выражением и ярости, и растерянности, — стоял прямо в комнате, примерно в пятнадцати футах от неё, держа железную монтировку с изогнутой «шеей» и баллонным ключом на одном конце.

Не сводя передней мушки «Хеклера» с незваного гостя и вставая так, чтобы боковым зрением отслеживать возможное движение в коридоре слева, Джейн сказала:

— Брось.

Он был не в чёрной коже и не в жилете из человеческих сосков, не с ожерельем из зубов своих жертв, не в кожаной маске и не в капюшоне с отпечатанным лицом с картины Эдварда Мунка «Крик» — как кино обычно изображает экзистенциальные угрозы такого рода. На нём была сине-жёлтая полосатая рубашка-поло, белые брюки и белые мокасины без носков — обыденный монстр для пресной эпохи, когда воображение ушло в цифру, а настоящие ужасы мира стали настолько тревожными, что многим людям оказалось проще бояться выдуманных.

Проигнорировав её приказ, он сказал:

— Это ты? Это ты, сука, сука? Ты — та сука у меня в голове, ты?

Он, должно быть, сидел на каком-нибудь препарате — а то и на целой аптеке. Голубые глаза были широко раскрыты и безумны, но при этом ясны и настороженны, как глаза охотящейся совы. Ярость перекосила лицо; и не одна ярость — возможно, ещё и какое-то неврологическое расстройство. Каждая мышца — от линии волос до подбородка, и от уха до уха — двигалась не согласованно, а рывками, в разнобой, складывая на лице сменяющийся калейдоскоп гротескных выражений. И хотя каждый взгляд был крайне неестественным, все они выражали бешенство, ненависть и обезумевшую похоть.

— Брось монтировку, — повторила она.

Он сделал шаг к ней и поднял голос — громко, угрожающе:

— Это ты? Это ты? Это ты — шепчешь: трахни меня, трахни меня, убей меня, убей тебя, убей тебя, трахни меня, убей, убей, шепчешь в голове?

Шепчущая комната.

Он был из обращённых, и с его программой что-то было очень, очень не так.

Может быть, потому, что монтировка у него была почти длиной с «Тэйзер » XREP — двенадцатикалиберный «дробовик», — она вспомнила Ивана Петро в понедельник: как он вышел на неё из-под дубов. Она вспомнила молоток, которым долбила по одноразовому телефону, и то, что она не уронила его, прежде чем вытащить пистолет, а вместо этого бросила. Жизнь прошита необъяснимыми закономерностями, которые невозможно понять, но можно распознать, если признать их существование, — и Джейн знала, что это существо сейчас сделает, ещё до того, как это поймёт он сам. Как бы он ни был безумен, он всё равно не бросится на пистолет, направленный на него: он бросит монтировку.

Кем бы ни был этот человек, он уже не был собой. Он был порабощён нанопаутиной и одновременно психологически распадался под влиянием механизма контроля. Следующее, что ей предстояло сделать, было актом милосердия, а не убийством; и если она замешкается и не дарует ему это милосердие, он разобьёт ей лицо, проломит череп.

Он занёс железный прут. Она выстрелила ему в грудь. Пуля дёрнула его судорогой, но он всё же метнул оружие. Через полсекунды после первого выстрела второй не просто разорвал ему горло. Экспансивная пуля .45 снесла горло, вынула позвоночник — и голова у него закачалась, как у одной из тех «пупс-голов», что люди ставят на приборные панели машин. Его пустое тело осело так бесшумно, что казалось: большая часть его сущности была разумом и душой и уже не содержалась в оболочке плоти и костей. Его падение было слабым. Монтировка пролетела мимо Джейн и запрыгала по полу — ровно в ту секунду, когда из коридора вырвалась голая женщина и полоснула мясницким ножом — глубоко.