День в магазинчике у дороги выдался тихий. Бипин Гайтонде, родившийся в Бомбее, но уже семнадцать лет как гордый гражданин пустыни, муж Зои, отец троих детей, предприимчивый предприниматель, стоял у кассы в своём магазине, когда в зале были покупатели, а когда оставался один — занимался тем, что пополнял стеллажи со сладостями.

Он как раз вышел из подсобки с коробкой батончиков PayDay, когда Cadillac XT5 ворвался сквозь большое витринное окно. По магазину хлестнул яростный горизонтальный дождь сверкающих осколков стекла, за ним — буря Cheez Doodles, выстреливших из лопнувших пакетов. Картофельные чипсы, выброшенные из разорванных упаковок, полетели по воздуху, как залп метательных звёзд из боевых искусств.

Безумец за рулём дал газу уже на въезде. Первый ряд витрин разлетелся и с грохотом рухнул во второй проход, а «Кадиллак» начал перебираться через поломанные полки и весь разметавшийся товар.

Бипин выронил PayDay. Отскочил в сторону, вскарабкался на кассовую стойку.

Машина остановилась в середине магазина, кренясь на обломках; две шины пробиты, лобовое стекло исчезло. По краям смятого капота поднимались завесы пара.

Водитель силой распахнул дверь и, проталкиваясь, выбрался из «Кэдди», отшвырнул части разбитой витрины, зло пнул мешавшие упаковки с магазинными кексами и кремовой выпечкой общенациональных марок — на вкус Бипина бездарной, но продававшейся хорошо.

Он знал этого человека. Бакли Толберт. Основатель Heart of Home — старейшего ресторана в Боррего-Спрингс. Шестидесяти с чем-то лет, беловолосый, миловидный, мягкоголосый Баки Толберт был другом всем вокруг, щедрым и весёлым.

Вылезая из «Кадиллака», Баки разразился шквальной очередью нехарактерных для него пошлостей и непристойностей — грязь вылетала из него, как пули из пулемёта.

Съёжившись на кассовой стойке, Бипин Гайтонде был потрясён этой мерзостью. Хотя в его магазине продавались кое-какие пикантные журналы, он держал их в обложках из плотной бумаги, на которых было видно только название издания, и не позволял раскрывать журнал, пока его не купят и не вынесут из магазина.

— Мистер Толберт, — укорил Бипин, — вы себя не слышите?

Будто заметив Бипина только теперь, ресторатор приправил свою солёную брань злобными угрозами, главным образом — насчёт того, как именно он расправится с Бипином как с мужчиной. Несмотря на возраст и на то, что в силу профессии он, возможно, носил фунтов сорок лишнего, Бакли Толберт перебрался через завалы, пересёк магазин и двинулся к Бипину с резвостью и грацией горного льва.

Когда-то, будучи страстным любителем пеших походов, Бипин пять лет назад поднялся в горы Сан-Бернардино и поздно днём, завернув за изгиб тропы, увидел, как четырёхсотфунтовый горный лев прыгает из рощицы сосен на спину ничего не подозревающего оленя. Большая кошка вбила добычу в землю и вырвала ей горло прежде, чем Бипин успел обрести достаточно самообладания, чтобы начать дрожать от ужаса. С того дня он больше не ходил в походы.

Теперь ему казалось, будто какой-то львиный бог спустился на землю и пришёл к нему в облике, который когда-то был Бакли Толбертом. В отражениях мерцающего магазинного света в глазах Толберта вспыхивали искры. Лицо у него налилось кровью и перекосилось от такой безумной ярости, что, казалось, одной этой ярости должно хватить, чтобы лопнула артерия в мозгу или чтобы стареющее сердце сдалось и остановилось. Бипин понял — почти слишком поздно, — что в этой сцене он олень: не совсем ничего не подозревающий, но парализованный неверием.

Когда Бакли Толберт приблизился к кассе, визжа уже как ядовитый дух, выпущенный из ада, Бипин соскочил со стойки в тесное пространство за ней. Он едва мог поверить, что ему необходимо схватиться за пистолет, который он держал на полке под кассовым аппаратом: покупал он его, чтобы защищаться от совсем уж посторонних, которые могли бы войти в магазин с мыслью о вооружённом ограблении, — а в тихом Боррего-Спрингс такое не случалось ни разу. Он определённо не покупал этот пистолет, рассчитывая, что придётся стрелять в соседа и друга, — и всё же схватил его.

Бакли Толберт перепрыгнул на стойку и выпрямился, и Бипин, с пистолетом в руке, развернулся к нему, когда прежний друг навис над ним. Белые волосы Толберта торчали дыбом, словно его ударило током. Глаза были лужами злобы. Из носа свисала толстая сопля, подрагивая, как вытянутый червь. Кровь лоснилась на подбородке, обводила рот, блестела на губах и распылялась на выдохе, когда он яростно шипел сквозь стиснутые, запятнанные кровью зубы.

Каким-то образом Бипин Гайтонде знал: эта кровь не Толберта — она свидетельствовала о немыслимом нападении на кого-то другого ещё до того, как тот вогнал свой «Кадиллак» в магазин. В ту же секунду Толберт ринулся со стойки, и Бипин выстрелил. Большой человек рухнул мимо него, вцепившись горстью в волосы Бипина и стаскивая его с ног.

Упали они так, что сверху оказался Бипин. Хотя пространство за кассой было узким, Толберт перекатил их и занял верх — возможно, раненый, а возможно, и нет.

Бипин по-прежнему сжимал пистолет в правой руке, но рука оказалась под ним, зажатая между телом и полом. Боль простреливала от плеча до запястья. Под тяжестью нападавшего он мог втягивать в сдавленные лёгкие лишь поверхностные вдохи.

С нечеловеческой силой Толберт — эта тварь , которая была Толбертом, — прижал левую руку Бипина к полу, лишая его возможности сопротивляться. Он опустил багровое лицо вплотную к лицу Бипина, забрызгивая его слюной и кровью. Левая рука скребнула по брови пленника, пальцы изогнулись когтями, и Бипин не сомневался: Толберт собирается выдрать ему глаза.

Он подумал о своей жене Зое и о том, что их дети останутся одни в этом тёмном мире. Ужас от мысли, что он их подведёт, придал ему сил: он рванулся вверх — не настолько резко, чтобы сбросить Толберта, но достаточно, чтобы высвободить прижатую правую руку, в которой нервы были раскалёнными проводами, прогонявшими парализующую боль сквозь мышцы и кости.

Может, рука сломана. Может, он уже не сможет держать пистолет. Но рука не была сломана. Поднимая оружие, он выстрелил, и пулей снесло кусок левого уха у нападавшего.

Завывая, Толберт отшатнулся, зажал руками оба уха, будто на миг не мог понять, какое из них разорвала пуля.

Отдача едва не выбила у Бипина пистолет, но теперь он держал оружие двумя руками. С расстояния в считаные дюймы он выстрелил Толберту в лицо раз, другой.

Нападавший рухнул вправо, рот раскрыт в беззвучном крике; двойной удар перекроил архитектуру его лица; волосы вспыхнули от дульного пламени.

Бипин сел и в панике пятился по виниловой плитке, пока не упёрся в стенку, ограждавшую кассовое место со всех сторон, и дальше отступать не смог. Он с трудом поднялся на ноги и стоял, сжимая пистолет обеими руками, вытянув руки полностью, словно воскресение Толберта и новая атака были вопросом не «если», а «когда».

В тридцать пять Бипин Гайтонде ни разу в жизни не поднимал руку на другого человека. Когда он купил пистолет, Зоя улыбнулась и сказала, что он слишком мягкий, чтобы когда-либо им воспользоваться, настолько эмпатичный, что скорее посочувствует грабителю, который нуждается, и не только отдаст ему все деньги из кассы, но ещё и предложит выписать чек.

Тихо плача, он стоял над мёртвым ресторатором и не поднимал глаз от тела, пока пронзительно не завыла сирена. В Боррего-Спрингс это был редкий звук.

Он перевёл взгляд на разбитое витринное окно, но не ожидал скорого появления полиции. Интуитивно он понял вот что: безумие, ворвавшееся в его магазин, было чем-то новым в этом мире — многоголовым, как гидра, и уже проявлявшимся в других местах.