Корнелл стоял возле одного из своих любимых кресел — в тёплом золотистом свете самой красивой своей напольной лампы с витражным абажуром, окружённый утешением своих книг, — и не знал никакого утешения, только страдание.

Он не мог вынести мальчишечьего горя, слёз. Ему хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы успокоить ребёнка, утешить его, но он не мог ничего. Он не осмеливался обнять Трэвиса, как это делала мать. Одно только объятие могло ввергнуть Корнелла в приступ тревоги — и тогда он не годился бы никому: большой странный некрасивый человек, свернувшийся в позе эмбриона и дрожащий от страха, не способный стоять, едва способный говорить, обуза для них, а не утешение.

Он стоял, ломая свои большие руки, беспрестанно переминаясь с ноги на ногу, словно ему нужно было куда-то немедленно идти, но он не знал куда. Он давно уже примирился со своими ограничениями, примирился с тяжёлой дорогой, которая была для него единственным путём по жизни, — но сейчас он не был в мире с собой. Он не помнил, чтобы когда-нибудь раньше плакал, но он плакал.