Две колеи, поросшие сухими сорняками, вели мимо заброшенного голубого оштукатуренного дома и ободранных королевских пальм, мимо дворика, засыпанного горохом гравия и усаженного декоративными кактусами. Лютер объехал дом с тыла и припарковался у пристроенного гаража на одну машину, который скрывал белый «Шеви-Субурбан» от взглядов тех, кто проезжал по окружному шоссе.

— Въезжаем как гражданские, выезжаем как служебные, — сказал Лютер. — План всё тот же?

— Не вижу причин его менять. Пока всё шло гладко, но, возможно, уже ненадолго. Ты знаешь, что делать.

— Знаю, что делать, — согласился он. — Иди к своему мальчику.

Она прошла по заросшему сорняками подъездному проезду ярдов семьдесят-восемьдесят — к разворотному пятачку перед полуразвалившимся амбаром, который, как она знала, был не только тем, чем казался.

Горячий пустынный воздух дрожал от визга насекомых, пиливших его струнами своих ножек, от жужжания машин, проносившихся по далёкой окружной дороге, и от самолёта, прочёсывавшего день турбовинтовыми лопастями. Когда они отцепляли «Субурбан» от автодома, над ними уже гудел какой-то борт. Может, это он же — пытается выловить с неба её голос и местоположение, когда она пользуется одноразовым телефоном.

Она остановилась перед выветрившейся дверью в человеческий рост — с изъеденными червём, растрескавшимися от солнца досками и проржавевшими петлями — и подняла взгляд туда, где, по словам Гэвина Вашингтона, на неё должна быть наведена скрытая камера.

Скрытые датчики движения предупредили Корнелла Джасперсона о её появлении. Электронный замок открылся с жужжанием и глухим щелчком.

Джейн вошла в белёный тамбур, где над металлической дверью была установлена камера. Дверь за её спиной закрылась автоматически, а дверь перед ней открылась.

При свете ламп — в драгоценных тонах, местами в тенях, — обрамлённая тысячами разноцветных корешков, перед ней лежала легендарная библиотека конца света, такая же волшебная, как описывал Гэвин.

В отдалении стоял Корнелл: почти семь футов ростом, с узловатыми суставами — словно неудавшаяся механическая конструкция, перекошенная, пугающая фигура на тёмной улице, но с лицом ангела, неловкий и явно застенчивый.

Ближе стоял Трэвис — неподвижный, будто он жаждал увидеть её и не мог двинуться, пока эта жажда не будет утолена.

В этом драгоценном мальчике она видела не просто своего ребёнка, но лучшее в себе самой и лучшее в своём любимом муже. Она видела и самую дорогую часть своего прошлого — все годы счастья с Ником — и всё своё будущее целиком, потому что будущего, которое стоило бы иметь, не было бы, если бы в нём не было Трэвиса. Когда они были не вместе, она думала о нём как о более взрослом и крупном, чем он есть, — возможно, потому, что вложила в этого мальчика всё своё сердце и всю надежду, а надежда, несмотря на отчаянное положение, была у неё совсем не малой. Теперь он казался куда меньше и куда более хрупким, чем она помнила, — уязвимым, и его так же легко могли отнять у неё, как отняли Ника, как отняли её мать.

Она подошла и опустилась перед ним на колени, а он бросился ей в объятия, вцепившись в неё почти с отчаянием.

Собаки заскулили, будто обсуждая, как тут положено себя вести, и улеглись на пол — утешать друг друга.

В эту минуту ни Джейн, ни Трэвис не чувствовали нужды говорить. Его сущность, его тепло, сладость его дыхания, заячья дробь его сердца, когда он прижимался к ней, стоили больше, чем все слова в этой огромной библиотеке. Она поцеловала его в макушку, поцеловала в лоб, а когда он положил маленькую ладонь ей на лицо, она поцеловала пальцы, ладонь.

Между ними прошли слова люблю тебя — единственные слова, которые, казалось, стоило произнести, — но, произнеся их, Трэвис потерял самообладание. Глаза у него наполнились слезами, и он признался, что даже в его возрасте он не питал иллюзий насчёт судьбы прежних опекунов, Вашингтонов, хотя до сих пор скрывал свою уверенность.

— Их больше нет. Тётя Джесс и дядя Гэвин — мы их больше никогда не увидим. Они бы уже вернулись. Они умерли, да? Они же умерли, мамочка?

Когда они пустились в бегство из дома в Вирджинии, он стал называть её мамой — словно понимая, что ему нужно взрослеть быстрее, чем задумано природой. В воскресенье вечером, когда она приняла от него звонок на одноразовый телефон, он снова вернулся к «мамочке». И вот — опять.

У неё было много причин ненавидеть людей, выступивших против неё, — этих заносчивых самоназванных техно-аркадийцев, — не в последнюю очередь за то, что они отняли у её мальчика отца, но ещё и потому, что они украли у него невинность. Они навязали ему осознание тьмы этого мира — того, что иначе он открывал бы для себя медленно, год за годом, под руководством родителей, так, чтобы ему было легче смиряться с более жёсткими истинами жизни.

В воскресенье, разговаривая с ним по телефону, она подумала, что Трэвис боится: Джесси и Гэвина убили, — но не видела убедительной причины подтверждать его страх. Не тогда, когда он чувствовал себя таким уязвимым. Не тогда, когда она была за сотни миль от него и не могла прижать его к себе.

Теперь он был у неё на руках, и среди многого, что она ему была должна, была правда. Она знала по горькому опыту: слишком мало правды в семье приводит к боли, которая длится годами. Если бы её мать не скрывала серьёзных супружеских проблем между собой и отцом Джейн, если бы великий пианист Мартин Дюрок знал, что его дочь осведомлена о его связи и может подтвердить материны мучения, возможно, он бы не осмелился убить одну жену, чтобы получить другую.

— Да, милый, Джесси и Гэвина больше нет. Они были очень храбрыми. Они были очень храбрыми всю жизнь. И они любили тебя так, будто ты был их родным ребёнком.

Голос у него был густой, дрожащий, задавленный слезами.

— Что мы можем сделать? Что мы можем сделать?

Она крепко прижала его к себе и, сидя там, на полу, покачивалась вместе с ним.

— Мы можем помнить их всегда, милый, никогда не забывать, какие они были храбрые, какие замечательные, добрые, щедрые и весёлые. Мы можем любить их всегда, и каждую ночь в наших молитвах мы можем благодарить за то, что они были в нашей жизни.

Он сказал ей в горло, мокрое от его слёз:

— Этого мало. Они не узнают.

— Узнают, милый. Они будут знать каждую ночь. Они будут слышать тебя каждую ночь, и они будут знать, что ты любил их так же сильно, как они любили тебя.

Теперь её горе удвоилось его горем. Она думала о том, сколько сердечных разломов способен вынести такой маленький ребёнок.