Генри Лоримар и его напарник Нельсон Луфт, соседи Роберта и Минетт Баттеруорт, помогали властям в поисках похищенного маленького мальчика, когда началась непристойная тирада. На миг Генри решил, что она доносится из аудиосистемы их внедорожника Lexus, которым он управлял; но затем каким-то образом понял, что источник — глубоко внутри его головы. Это осознание на мгновение его испугало, пока тихий, едва слышный голос не заверил его, что такова теперь новая нормальность, что всё в порядке, что следует принять это и продолжать работу. Это была всего лишь шепчущая комната — высокотехнологичная система связи, объединявшая гражданских добровольцев, искавших пропавшего ребёнка. Да, кем бы ни был тот, кто орал, он злоупотреблял технологией, но это была всего лишь шепчущая комната, одно из многих преимуществ новой нормальности.

Очевидно, Нельсон принимал эту свирепую тираду на большей громкости или на более пронизывающей частоте, чем Генри. Для Генри стремительный поток злобной брани был оскорбителен и сбивал с толку, но для Нельсона сразу оказался болезненным и вскоре стал невыносимым . Пристёгнутый ремнём безопасности, удерживавшим его на переднем пассажирском сиденье, Нельсон корчился в мучениях: то хватался за голову, то колотил по двери, по стеклу — словно отчаянно хотел вырваться, но забыл, как выходят из машины.

Каждый раз, когда в Генри Лоримаре поднимался страх, голос, отличный от голоса орущего, советовал ему сохранять спокойствие. Беспокоиться не о чем. Если он просто будет делать то, чего от него ожидают, если продолжит искать пропавшего мальчика согласно полученным указаниям, всё будет хорошо. Он будет счастлив, доволен, умиротворён.

И всё же, не в силах сосредоточиться на вождении, он съехал на обочину. Перевёл коробку на парковку. Задействовал стояночный тормоз. Двигатель он оставил работать, чтобы не выключался кондиционер.

Один голос продолжал орать — громко и всё более звероподобно, — но другой говорил так тихо, что это был не столько голос, сколько нечто вроде совести, внутреннего источника нравственных наставлений, твердившего ему, что он должен делать то, что ему поручено, что, если он поступит правильно, он будет счастлив, доволен и умиротворён. Этот похожий на совесть советчик был властным, непреодолимым, а значит, совсем не похожим на совесть, которую можно не слушать; скорее он походил на… контроллер. И хотя Генри хотел повиноваться, он оставался парализованным, потому что более громкий голос вгрызался в него, рвал его, — но странным образом и возбуждал, — сверлил, пока не добирался до нервов, которые при прикосновении вспыхивали не болью, а наслаждением; до желаний, настолько глубоко зарытых и настолько выходивших за пределы его опыта, что у него не находилось слов, чтобы их описать.

Некоторое время внешний мир не давил на его чувства, и он жил целиком в собственной голове — под натиском слов и бессловесных криков, которым в контрапункт звучало тихое, но настойчивое наставление его контроллера. Вскоре к голосовым передачам орущего примешались яростные эмоции — ненависть, ярость, похоть, — такие обжигающие, что, казалось, они сдирают слой за слоем личность Генри, как перегретый пар мог бы сдирать кожу. Вместе со звуками и эмоциями пришли образы крайнего насилия, казавшиеся ему прекрасными, и плотское соитие столь сильное, что, по-своему, это тоже было разновидностью насилия.

В какой-то момент Генри Лоримар осознал звук работающего на холостых оборотах двигателя, холодный воздух из дефлекторов на панели и вонь человеческих испражнений. Последнее ощущение заставило его повернуть голову влево, туда, где его напарник Нельсон Луфт уже не корчился в агонии.

С белым лицом и измождённый, Нельсон обвис в ремне безопасности, голова повернута к Генри, рот приоткрыт, из ушных раковин капает кровь. Он обделался. Он был жив — тихо вдыхал и выдыхал, а взгляд медленно скользил по салону Lexus, будто всё, на что он видел, было для него загадкой. Встретив взгляд Генри, Нельсон, похоже, не узнал напарника в течение пятнадцати лет, разглядывая его с тем же недоумением, какое вызывали у него рулевое колесо, радио и подстаканники в консоли.

Ледяной ужас и горе сковали сердце Генри, и он начал выныривать из власти этой ненавистной тирады. Но совесть, которая не была совестью, подталкивала его включить передачу и продолжить поиски похищенного мальчика — как он согласился, как ему было велено . Всё остальное ничего не значило. Нельсон Луфт ничего не значил. С Нельсоном можно было разобраться позже. Нельсон мог подождать. С Нельсоном всё будет в порядке. Генри нужно было лишь сделать то, что ему сказали сделать, то, что срочно требовалось сделать, — и тогда он будет очень счастлив, доволен и умиротворён.

Однако, хотя ужас и горе словно таяли в нём, Генри не отпустил стояночный тормоз и не включил передачу. Как море — луне, он поддался приливному притяжению этой тирады. Салон Lexus исчез из его восприятия, когда на него хлынули изысканные картины насилия и будоражащего блуда, сопровождаемые сырой, первобытной эмоцией и цунами слов, омрачавших его разум.

Сколько прошло времени, Генри сказать не мог, но в конце концов орущий перестал передавать. Постепенно Генри осознал машину, в которой сидел, хотя сперва не мог определить, что это за машина, и вспомнить её назначение.

Шепчущая комната молчала, никаких сообщений не поступало, но в голове тревожил другой странный звук: бульканье-шипение, тонкое, но настойчивое. Когда он закрывал глаза, он видел — или, возможно, ему мерещилось — темноту в голове, по которой лучи и спирали паутины неровно пульсировали светом, словно по этим нитям пробегал ток переменной силы.

Шаг за шагом к нему возвращались знания и способность действовать. Он сел ровнее. Поправил ворот рубашки. Вспомнил, какие места им с Нельсоном ещё нужно посетить в их неприметных поисках похищенного мальчика, и понял, что лучше бы ему заняться делом.

На пассажирском сиденье Нельсон Луфт уже не дышал. Его взгляд застыл, как у манекена. Кровь перестала сочиться из ушей.

Беспокоиться было не о чем. Ничего важного. Ничего такого, что имело бы хоть какое-то значение. С Нельсоном можно было разобраться позже.

Важно было одно: продолжать срочную охоту за пропавшим и находящимся в опасности мальчиком. Думать, будто что-то важно, кроме его поисков, было заблуждением и эгоизмом.

Машина воняла фекалиями, но это было лишь неудобством. Генри мог к этому привыкнуть. Он уже привыкал. Скоро он вообще перестанет это чувствовать.

Он отпустил стояночный тормоз, включил передачу и выехал обратно на шоссе. Вести он мог, но за рулём ему было не так спокойно, как прежде. Всё казалось ему непривычным, почти так, словно он снова был подростком и только учился обращаться с автомобилем.

В нём что-то изменилось. Он уже не мог так хорошо сосредоточиваться на том, что делает. Мысли всё время уплывали. Беспричинный страх приходил и уходил, как и резкие спазмы злости. Яркие картины насилия и грубого секса — не из личного опыта Генри — дрожали в его сознании так живо, словно это были поступки, которые совершил он сам.

Он проехал всего милю, когда в шепчущей комнате поднялся новый голос — женский. Одновременно яростная и испуганная, оседланная голодами, которые могла назвать, и другими, для которых у неё не находилось слов, она передавала бессвязные цепочки слов — ненависть и желание, угрозу и вызов. И образы тоже. Голубой оштукатуренный дом с белой металлической крышей. В тени облезлых пальм. Ей хотелось секса и крови; ей хотелось подавить страх, вселяя ужас в других; ей хотелось сладостного трепета от ощущения собственной власти и причинения боли; ей хотелось кричать в пустоту, которая, как ей казалось, зияла под ней, и одной лишь свирепостью не дать ей завернуть её в небытие.

Она была как сирена на ночных рифах, певшая так, что корабли шли на гибель; и её манящая песня отзывалась в какой-то части Генри, которую он не понимал, — в тайном втором сердце, бившемся в ином темпе, чем первое, и державшем в своих пульсирующих камерах тьму темнее смерти.

Он знал этот голубой оштукатуренный дом с белой металлической крышей. И даже в нынешнем своём состоянии он знал, как туда добраться.

Пока что он забыл о мальчике, и совесть, которая не была совестью, больше не могла им управлять.

Женский голос был неотразимо манящим, взывая к какой-то саморазрушительной стороне Генри Лоримара, но он был и диким, и настолько ядовитым, что Генри могло понадобиться оружие. Он съехал на обочину ровно настолько, чтобы достать из набора инструментов внедорожника комбинированный инструмент с длинной рукоятью — баллонный ключ/монтировку.