Корнелл Джасперсон теперь знает о собаках больше, чем несколько дней назад, и одно из того, что он знает: они не обязательно писают много, но писают по довольно жёсткому расписанию.

В прошлый раз Корнелл выводил Дюка и Куини пописать ранним утром, и звук низко летящего двухмоторного самолёта в этой обычно тихой долине почему-то спровоцировал у него приступ сильнейшей тревоги, от которого потом понадобились часы, чтобы полностью оправиться.

Корнеллу не хотелось снова выводить собак: вдруг самолёт всё ещё там, наверху. Если его накроет второй приступ, он может оказаться ещё хуже первого. Может быть, он рухнет снаружи и не сможет вернуться в свою библиотеку, оставив мальчика одного, напуганного. Если он рухнет, может быть, он потеряет контроль над собаками и больше их никогда не увидит, и ему придётся сказать убитому горем мальчику, что собаки убежали, и мальчик возненавидит его и больше никогда не будет есть с ним сэндвичи и больше никогда не попросит читать вслух, и тогда Корнеллу придётся жить одному, как прежде, а ведь он всегда думал, что именно этого и хочет — до недавнего времени.

Хотя он не хотел рисковать, выводя собак, собаки настаивали на прогулке. От этого было не отвертеться.

Он не стал бы выводить их без поводков, как делал раньше, — на случай, если странный самолёт снова будет необъяснимо низко проходить над долиной и воображаемые муравьи начнут ползать по нему, и ему придётся срочно убраться внутрь.

Мальчик пристегнул поводки к ошейникам, чтобы Корнеллу не пришлось рисковать — вдруг собаки коснутся его голой кожи.

— Я могу сам их вывести, — сказал мальчик.

— Нет. Здесь ты куда в большей безопасности. Я скоро вернусь. Сделаю новый вид сэндвича. Маленькие пакетики картофельных чипсов. Хорошие маффины на десерт.

— Сэндвичи, а к ним сладкие маринованные огурчики? — спросил мальчик.

— Да. Именно. И кола — «выпущенная под контролем компании “Кока-кола”, Атланта, Джорджия, 30313, членом Ассоциации бутилировщиков “Кока-колы”, Атланта, Джорджия, 30327».

Мальчик тихо рассмеялся.

— Ты мне нравишься.

— Я себе тоже нравлюсь, хотя я ходячий псих. Э-э. Э-э. И ты мне нравишься, Трэвис Хоук.

Корнелл позволил собакам вывести его наружу и крепко держал поводки, пока они обнюхивали землю, сорняки, друг друга, потом снова землю и сорняки, а потом по очереди пописали.

День был слишком жаркий и слишком яркий; в жёстком свете всё казалось плоским. Тихо. В эту минуту никакой самолёт не рычал над головой, прямо в небе над ними.

Но тут сквозь день прорезался визгливый крик. Корнелл никогда не слышал ничего подобного. Может быть, и собаки ничего подобного не слышали, потому что они подняли головы, насторожили уши и замерли.

Крик повторился — чуть приглушённый: наполовину как человеческий, наполовину как звериный. В первый раз кричавший звучал жалко и испуганно. Но во второй раз в крике была и ярость — пугающая свирепость.

Казалось, он доносится из маленького синего домика, в котором Корнелл жил, пока строил свою библиотеку для конца света.

Собаки сосредоточились на доме и потянули Корнелла к нему. Он изо всех сил удерживал их. Когда третий крик расколол день, он был таким леденящим, что собаки передумали выяснять, откуда он.

Корнелла не охватило тревогой. Он предостерёг себя: не быть худшей версией самого себя — быть своей лучшей и более спокойной версией. Не то чтобы он всегда себя слушал в такие моменты, хотя иногда слушал. Он развернул собак прочь от дома и повёл их назад — к сараю, который не был сараем.

Пока Корнелл пробирался в свою библиотеку, уходя от слишком жаркого, слишком яркого дня, который внезапно стал ещё и слишком странным, из маленького синего домика больше не раздалось ни одного крика.

Корнелл ожидал, что сегодня приедет мать мальчика, и надеялся, что она не появится здесь до позднего времени — после обеда и чтения вслух, может быть, даже после ужина. Но теперь он хотел, чтобы она уже была здесь.