Комната за комнатой — неотложное пророчество постармагеддонного ландшафта, будущего бессмысленного разрушения и неизбежного разорения, сжатое до символических развалин и выставленное напоказ, как затейливая инсталляция художника, обезумевшего от собственного видения. Порванные и спутанные портьеры сорваны с погнутых карнизов. Прекрасные картины — изрезаны и исцарапаны — торчат в сломанных рамах, словно сама красота так оскорбила разрушителей, что они не могли её терпеть. Обивка вспорота, из выпотрошенной мебели вываливаются кишки набивки, кресла разобраны на части. Большой LED-телевизор сорван со стены, швырнут на пол и разбит латунной лампой; его электронное окно в мир чудес теперь треснуло, как слепой глаз избитого трупа. Фарфоровые фигурки обезглавлены и расчленены; так же и коллекция антикварных кукол — над ними надругались с такой очевидной свирепостью, что Джерген мог лишь предположить: те, кто буйствовал здесь, находили человеческую форму — в цивилизованном изображении — невыносимым оскорблением. По панелям обоев разбрызганы влажные желтоватые дуги мочи. Книги сброшены с полок и обоссаны, а в одном раскрытом томе лежит кучка дерьма. Стеклянная посуда превращена в блестящие осколки, тарелки и чашки разбиты. В разгромленной столовой — полуголые останки растерзанного мужчины, мужа: изуродован до неузнаваемости, рот разинут в немом крике опустошения, гениталий нет. Комната за комнатой — видение апокалипсиса без откровения, без смысла, войны выжженной земли «все против всех», когда прошлое время будет уничтожено, и не будет времени будущего — останется лишь вечная буря времени настоящего, ночи долгие и холодные, ужас нескончаемый.

Каждый с пистолетом на изготовку, крепко обхватив рукоять двумя руками, с вытянутыми руками, Джерген и Дюбоз продвигаются с предельной осторожностью, без единого слова — быстро и низко — через арки и дверные проёмы; каждая дверца шкафа — потенциальная крышка смертельной коробочки с чёртиком. Джерген замечает, что мушка его оружия подрагивает на цели, тогда как у Дюбоза она стоит неподвижно, но он не может успокоить руки, не усмирив сердце, которое грохочет так, как не грохотало никогда от одной лишь физической нагрузки. Не обнаружив Минетт на первом этаже, они поднимаются по лестнице.

Верхний этаж не тронут. Никто не приходил сюда во власти разрушительной ярости. Хотя внизу были кровавые следы босых женских ног, здесь их нет. И всё же они зачищают комнаты и подсобные пространства одну за другой, пока не могут с уверенностью сказать, что её здесь нет.

Опуская пистолет, Дюбоз говорит:

— Должно быть, она пронеслась через дом и выскочила через заднюю дверь ещё до того, как мы вообще выставили помощников шерифа наблюдать за ней.

— Ушла куда?

— Тут неподалёку курорт и поле для гольфа, вокруг много домов, но в основном — просто пустыня.

Дюбоз со смартфона звонит в Группу по изучению пустынной флоры и поднимает в воздух вертолёт Airbus H120. Он хочет, чтобы они провели поиск на сверхмалой высоте — к чёрту, что это будет смущать и бесить местных, — и не только голую женщину, бегущую пешком, но и любые признаки вспышки хаоса, связанной с другими сорока пятью людьми, которым прошлой ночью закрутили мозги. Их сорок пять, а не сорок девять, потому что четверо из семьи Корриган уже мертвы.

Термин должен быть «обращённые», а не «закрученные мозги». Но при данных обстоятельствах Джерген чувствовал бы себя идиотом, если бы стал поправлять Дюбоза.

Снова во дворе Рэдли Дюбоз коротко совещается с помощниками шерифа Утли и Парквудом — их форменные рубашки промокли от пота. Он объясняет, что женщина сбежала, что он и Джерген будут её искать, а им следует вернуться в участок шерифа в Боррего-Спрингс и ждать визита сотрудников Министерства внутренней безопасности, которые объяснят им и их коллегам природу угрозы, возникшей на их территории.

— Всё, что я могу сказать вам сейчас, — врёт Дюбоз, — это, возможно, террористы заразили какие-то местные скважины наркотиком, похожим на — но куда более мощным, чем — фенциклидин, который на улице называют «ангельской пылью», это ветеринарный транквилизатор. Если вам когда-нибудь приходилось скручивать человека под PCP, вы знаете: они психи, как крысы из сортирной ямы, и сил у них — за десятерых. Та дрянь, которую сварганили эти террористы, делает «ангельскую пыль» такой же безобидной, как пакетик «Спленды».

Не в первый раз Картер Джерген поражён тем, как Дюбоз умеет продавать чушь, будто это конфета. Его устрашающие габариты, отработанная торжественность и олимпийская уверенность словно гипнотизируют людей — вот как этих помощников, которые должны бы видеть его трёп так же легко, как сквозь окно, только что протёртое со скребком.

Лица бледные, глаза затравленные, Утли и Парквуд покупаются на эту липовую версию и возвращаются к чёрно-белому Dodge Charger, припаркованному у окружного шоссе.

День жарче, чем когда-либо, и настолько яркий, что у Джергена разламывается голова, будто он вечно смотрит в прожектор, куда бы ни глянул. Ему нужен холодный напиток, две таблетки аспирина и месяц в хорошем южном курортном отеле под древними магнолиями — но получит он только два из трёх.

Он говорит:

— Лучше бы тебе перебросить часть наших людей в участок шерифа, пока местные копы не начали действовать по твоей безумной истории.

Дюбоз поднимает смартфон.

— Линия открыта на этих ребят из пустынной флоры. — Он подносит телефон к лицу. — Вы всё слышали? Хорошо. Соберите местных прежде, чем они приведут к нам прессу. — Он завершает звонок.

— Я немного удивлён, — говорит Джерген, — что вместо этого ты просто не пристрелил их, не затащил в дом и не поджёг всё к чёрту.

— Было и такое соображение, друг мой. Но миссис Атли, сидящая там в своём «Бьюике» с заведённым мотором, могла бы рвануть с места, а Утли и Парквуд успели бы её прихватить раньше, чем мы до неё добежали.

По пути к «Чарджеру» помощник Утли сворачивает поговорить с миссис Атли. Когда Утли садится в патрульную машину и они едут обратно в Боррего-Спрингс, миссис Атли следует за ними.

— Хорошо, что у «Велоцираптора» шестиколёсный привод, — говорит Дюбоз, направляясь к машине. — Похоже, нам придётся ехать по бездорожью, чтобы найти нашу зомби-кралю.

За передними сиденьями стоит холодильник — оттуда они достают две холодные банки Red Bull. Не жалуясь, Джерген забирается на место пассажира и вытряхивает две таблетки аспирина из пузырька, спрятанного в консольном боксе. Дюбоз садится за руль с видом короля, для которого эту машину специально спроектировали и построили.

Натягивая солнечные очки и заводя двигатель, Дюбоз слышит:

— Я наполовину уверен, что ты бы её трахнул, будь шанс.

— Кого — её?

— Эту зомби-кралю. Минетт Баттеруорт.

— Бывшую Минетт Баттеруорт, — поправляет Дюбоз. — Если бы я был уверен, что мне не оторвут хозяйство, как Счастливчику Бобу, чёрт возьми, я бы её трахнул.

— Без обид, но это уже безумие.

— Это не безумие, друг мой. Просто у меня дух авантюрнее, чем у тебя. При всей её нынешней дикости и свирепости это был бы уникальный опыт, незабываемый, как лучшая мокрая фантазия любого пацана.

— Не любого , — возражает Джерген.

Медленно проезжая мимо дома, между пальмами и дальше — к открытой земле за ними, Дюбоз говорит:

— Знаешь, чего я тебе желаю, Кабби?

— Что ещё за «Кабби»?

— Это такое личное прозвище, которое я для тебя придумал.

— Ну так и оставь его личным. Мне оно не нравится.

— Понравится, — заверяет Дюбоз. — А желаю я тебе, Кабби, чтобы однажды ты перешагнул через своё зажатое происхождение бостонского брамина и наконец начал жить — по-настоящему жить, без цепей.

— Я и так живу без цепей, — говорит Джерген.

— Печально то, что ты думаешь , будто так. Но ты завязан в узлы запретов. Ты — тысяча гордиевых узлов запретов. Подавлен, задавлен, тоскуешь по запретному плоду, весь в табу, твои эмоции под эмбарго, твои желания запрещены.

Отхлебнув Red Bull, Джерген говорит:

— Я совершил все тяжкие преступления, какие только известны человеку. Я убивал людей — самых разных, женщин и мужчин. Если бы я добрался до этого ублюдка Хоука, до этого пацана Трэвиса, я бы и его убил.

— Да, — признаёт Дюбоз, — но без верва , Кабби. Без чистого восторга и убеждённости в собственной правоте, которые приходят с полной внутренней свободой настоящего революционера. Вот чего я тебе желаю. Полной внутренней свободы.

Вопреки себе Джерген тронут заботой напарника, хотя и не готов в этом признаться.

— Это про тебя, да? — спрашивает он. — Про полную внутреннюю свободу.

— Про меня.

— Сколько тебе потребовалось времени, чтобы обрести эту полную внутреннюю свободу?

— Думаю, мне было лет семь, — говорит Рэдли Дюбоз. — Хотя, может, и шесть.