Укрывшись на водительском сиденье своего «Бьюика», с запертыми дверями и заведённым мотором, миссис Атли смотрит на Картера Джергена и остальных так, словно сидит в батискафе на глубине и наблюдает за странными морскими существами в океанической расселине, которые занимаются своими водяными делами, не подозревая, что сейчас их разорвёт и проглотит приближающийся левиафан.

Возможно, потому что оба помощника шерифа озадачены и напуганы поведением голой, окровавленной Минетт, они молча принимают на веру присвоенное Рэдли Дюбозом право командовать. По его указанию помощник Утли уходит к северо-восточному углу дома, откуда видно две стороны здания, а помощник Парквуд занимает юго-западный угол, чтобы наблюдать ещё за двумя. Они поднимут тревогу, если женщина попытается покинуть дом через дверь или окно.

Над головой проходит de Havilland DHC-6 Twin Otter, беспрерывно «выметывая сетью» передачи с тех несущих частот, что закреплены за одноразовыми телефонами: они надеются, что Джейн Хоук позвонит — и это позволит засечь её. В этой изматывающей жаре турбовинтовые двигатели самолёта гудят, как ленивое жужжание гигантского шмеля.

Дюбоз собирается войти в дом через парадную дверь. Он ожидает, что Джерген пойдёт с ним.

— Нам надо дождаться подкрепления, — советует Джерген, когда они вместе с громилой идут через двор.

— Подкрепления нет, друг мой. Подкрепление занято: держит эти блокпосты и отслеживает зомби.

— Зомби? О каких ещё зомби ты говоришь?

— О таких зомби, как Минетт Баттеруорт.

Когда Дюбоз подходит к ступеням крыльца, Джерген останавливается, не доходя до них. Солнце — как факел. Воздух сухой, как в доменной печи. Каждый вдох обжигает горло.

— Она не зомби. Она провалилась за запретную дверь. Психологическая регрессия, как ты сказал. Рептильное сознание.

Дюбоз поворачивается к Джергену и говорит с такой раздражённой нетерпеливостью, будто нарочно стыдит его за упрямоголовость:

— Если у неё и осталась какая-то память о прежней жизни, то совсем крохи. Если существует естественный закон, который говорит нам, что правильно, а что нет, — она больше его не осознаёт. У неё нет дао, нет совести, нет тормозов, может, даже страха нет. Она живёт целиком ради удовольствия, а одно из её величайших удовольствий — кайф от насилия. Она не боится последствий, потому что у неё больше нет интеллектуальной способности вообразить, какими они могут быть, или даже понять, что такие вещи, как последствия, вообще существуют. Для неё мир — крысиная нора, а она — змея, иного смысла у неё нет, кроме как охотиться. Как змея, она убьёт, чтобы поесть и защититься, но, в отличие от змеи, она убьёт ещё и в оргазмическом исступлении — просто ради самого возбуждения, ради прилива эмоций, потому что от этого у неё пульсирует клитор так, как ничто другое не заставит. В этом её ядовитом мозге, в этой чёрной дыре рухнувшей психики, больше не осталось табу никакого рода — уж точно не запрета на каннибализм. С её точки зрения мясо есть мясо, а ты ничуть не святее крысы. Ну так ты хочешь подискутировать, применим ли термин зомби , будто мы чай пьём в Кембридже?

У Джергена рот наполняется слюной, словно его вот-вот вырвет. Он судорожно сглатывает, потом сглатывает ещё раз.

— Ты видел, что Рэмзи Корриган сделал со своими родителями, с братом, с тем агентом Министерства внутренней безопасности, который был специалистом по боевым искусствам, — что он сделал за считаные секунды .

— Ему семнадцать, он здоровее, чем лайнбекер в НФЛ. Минетт тридцать четыре — на семнадцать лет старше, меньше чем вдвое легче его, просто чёртова девчонка, дырка , и у неё нет преимущества внезапности, как было у Рэмзи Корригана. Ты поможешь мне с этим разобраться или сдрейфишь?

Пока Дюбоз отворачивается и поднимается на крыльцо, Картер Джерген не тратит времени на перечисление преимуществ того, чтобы «сдрейфить», — их бесконечно много, — а безуспешно пытается придумать хоть одну убедительную выгоду того, чтобы собраться и идти за напарником.

Дюбоз уже на крыльце.

Смущённый, но не до конца удивлённый, Джерген поднимается следом. Ему не хочется признавать правду о собственной психике — она не рептильная, но, безусловно, перекошенная. Как бы ни раздражал, ни ужасал и ни вызывал отвращение Рэдли Дюбоз, Джерген хочет его одобрения. Возможно, потому что мать Джергена любит лишь свои политические и благотворительные «дела», а отец — человек далёкий, неспособный на ласку и не принимающий ничего, кроме совершенства. Самоанализ был ключевой страстью вечных подростков, вместе с которыми он учился в Гарварде; но Джерген считал эту практику инфантильной тогда и считает не менее инфантильной теперь. Он не понимает, почему кто-то что-то делает, меньше всего — почему это делает он сам.

Дюбоз — кровосмесительный деревенщина из захудалой семьи, плохо обученный в Принстоне, грубый, часто без манер. Но он ещё и несокрушимая сила, без тени сомнений в себе; безжалостный, жестокий, влюблённый во власть и её многочисленные привилегии; убеждённый элитарист, несмотря на своё происхождение; насильник и убийца, не способный ни на вину, ни даже на сожаление, потому что он знает: единственный «естественный закон» — это закон ножа и пистолета; что совесть и добродетель — вымыслы, всего лишь изобретения тех, кто хочет править другими через самодовольное моральное запугивание. Так что в нём есть много такого, чем можно восхищаться. Возможно, Дюбоз — не идеальная суррогатная фигура старшего брата, но Джерген идёт за ним по крыльцу и настороженно входит в дом.