Она вместе со своим партнёром яростно крушила дом — опрокидывала, рвала, разбивала, — гонимая стремительной тирадой внутри своей головы, свирепым голосом на языке, который наполовину помнил и неизвестный буйствующий, и та, что принимала его поток, — это были не только слова, но и ненависть, которая прежде не была её собственной, а теперь, по самому праву получения, стала и её ненавистью. Образы вливались прямо в зрачок её ума откуда-то извне: огромные лопасти над головой, режущие ветер; зверски искусанное лицо без глаз; тесак, поднятый в сжатом кулаке; снова гигантские лопасти, кружащиеся всё быстрее, быстрее, вспыхивающие отражениями серебристого солнца; человеческая голова, катящаяся, будто к ряду кеглей; дельфины, прыгающие по абажуру; штормом потрёпанные корабли, развешанные на стене; взрыв хрупких костей и перьев, когда летящая птица сталкивается с яркими, вращающимися лезвиями и распадается, как глиняная тарелочка, расстрелянная дробью с неба.... Эти бесконечные видения возбуждали её, пока она не рванула дверцу витрины с такой силой, что выдрала её с петель. Она швырнула дверцу, и уродливый диск грохнулся о стену, осыпавшись стеклом. Внутри стояли чашки с блюдцами, тарелки и миски. С полки она сгребла стопку фарфоровых блюд с золотой каймой и швырнула на обеденный стол. В левую руку она схватила соусник, в правую — маленький сливочник и ударила ими друг о друга, словно парой тарелок; фарфор разлетелся, и она рассекла подушечку большого пальца. Кровь выступила, и с чем-то вроде вампирической жажды она прижалась ртом к порезу, всосала и выпила себя. Увидев это, её партнёр умерил разрушительный пыл, взял её руку, поднёс к своему рту и тоже попробовал её сущность. Вкус разжёг в них свирепое желание, неистовое возбуждение, и голос в её голове подзуживал, так что она обнаружила себя на столе, с которого уже смахнули почти весь разбитый фарфор, — половина одежды у них каким-то образом исчезла, и он был на ней. Они раскачивали стол плотским ритмом, совокуплялись без нежности и без любви, так свирепо, что это было и захватывающе, и страшно. Они не владели языком — лишь звериные голоса отдавались от стен разорённой комнаты. На пике её возбуждения в её внутренний взор пришёл образ, не принадлежащий беснующемуся Другому, — он поднялся из её собственного опыта, из остатка её выцветающей памяти: мертвая женщина, обмякшая в инвалидном кресле, её когда-то красивое лицо чудовищно искажено. От этой памяти по ней прокатилась тёмная волна горя, и в судорогах соития она вдруг заговорила: «Я… Я… Минетт». Но она не смогла удержать ни горе, ни память. Следом за горем поднялся прилив ярости, который навсегда смёл имя, а вместе с именем ушло и последнее из её воспоминаний, весь человеческий смысл, вся надежда, вся обещанная возможность преображения. Самец кончил, скатился с неё — со стола, — встал, потный, покачиваясь, насыщенный. Среди немногих осколков фарфора, ещё остававшихся на столе, она сжала острый, с режущей кромкой обломок и, с наслаждением большим, чем от совокупления, пустила его в ход, чтобы напасть на самца и убить его.