Эгон Готтфри заселяется в отель в Бомонте, чтобы понять, чего от него ожидает сценарий. Отель настолько лишён индивидуальности, что ему кажется, будто он снял номер в одном лишь понятии отеля — что, учитывая его радикальный философский нигилизм, в точности и произошло.

И всё же, поскольку еда и питьё обладают вкусом и действием, даже если они ненастоящие, он спускается вниз пообедать — съесть сэндвич и выпить в баре отеля стаканчик-другой. Прессованный медный потолок, стены и пол, кабинки, столы и стулья из тёмного дерева и красная виниловая обивка отражаются в длинном зеркале за стойкой, и потому помещение кажется огромным и даже более одиноким, чем оно есть.

Бармен — высокий парень с пышной шевелюрой и ещё более внушительным брюхом. Но холодным взглядом и суровым выражением лица Готтфри превращает этого человека из сердечного техасского «привет-привет» в тихого, исполнительного работника.

Он потягивает уже второй скотч, когда ему подают чизбургер с беконом, и он успевает откусить пару раз, как рядом, оставив между ними один табурет, усаживается педантично выглядящий профессорского вида тип.

У этого явно «выходного» персонажа неопрятные белые волосы и белые брови, которые, похоже, не подстригали с рубежа тысячелетий. В одном ухе — чёрная ониксовая серьга-гвоздик, на носу — проволочная полуоправа, бабочка, клетчатая рубашка, классический твидовый спортивный пиджак, коричневые шерстяные брюки и белые спортивные носки с мокасинами. Этот человек так детально выписан и настолько не похож на техасца, что Готтфри понимает: Неизвестный Драматург использует профессора как аватар, входит в пьесу, чтобы передать послание, которое нельзя игнорировать.

Профессор заказывает тот же скотч, что пьёт Готтфри, — ещё один признак его значимости для сюжета. Пока он ждёт свой напиток, он раскрывает толстую книжку в мягкой обложке и садится читать, будто не замечая, что другой посетитель наблюдает за ним через один табурет.

Готтфри достаточно хорошо понимает повествовательную структуру Драматурга, чтобы знать: книга имеет значение. Более того, кажется, что она светится в руках у лжепрофессора. «В саду чудовищ» Эрика Ларсона. Судя по обложке, это документальная книга о нацистской Германии.

Готтфри доедает половину бургера, прежде чем сказать:

— Хорошая книга?

Сделав вид, будто удивлён, что кто-то делит с ним барную стойку, профессор сдвигает очки для чтения ниже на переносицу и смотрит поверх них на Готтфри.

— На самом деле, блестящая. Леденящее изображение целого общества, которое за год или около того спускается от нормальности к почти всеобщему безумию. Я ощущаю тревожную параллель с нашим временем и тем давним нацистским восхождением.

Готтфри говорит:

— Национал-социалистическая немецкая рабочая партия. Гитлер и эта разномастная свора вокруг него — они казались такой кучей клоунов, хотя, полагаю, ими одними они быть не могли.

Это замечание рождает в профессоре ощущение интеллектуального братства. Он разворачивается на табурете так, чтобы смотреть на Готтфри более прямо, откладывает книгу и сжимает бокал со скотчем в кулаке, покрытом возрастными пятнами.

— Они и были ровно тем, что вы говорите: шайкой клоунов, глупых неудачников и зануд, громил и отморозков, притворщиков, изображавших философскую глубину, невежественных всезнаек, воображавших себя интеллектуалами.

Готтфри задумчиво кивает.

— И всё же они втянули целую нацию в войну и геноцид, от которого погибли десятки миллионов.

— Наше время, сэр, кишит их подобием.

— Но как ? — недоумевает Готтфри. — Как они так легко сумели привести разумную нацию к разорению?

— Да, как? Посмотрите на них. У Геринга было мягкое младенческое лицо. Хорст Вессель — чудо без подбородка. Будь он актёром, Мартина Бормана непременно бы типажировали на гангстера. Гиммлер — бескровный зануда. Гесс и впрямь выглядел как неандерталец! Но они понимали силу символов — свастики, нацистского флага, — силу ритуалов и костюмов . Эти нацистские мундиры, особенно СС. Гитлер в плащах и куртках полевой формы! Кучка оборванцев, которых сделали гламурными костюмы . Они были притворщиками, актёрами, приписывавшими себе роли лидеров и выдававшими звёздные представления… некоторое время. Опасайтесь актёров, которые могут стать кем угодно: на деле они — никто, холодные и пустые, хотя и способны сыграть роль крысоловов для толпы.

Профессор допивает свой скотч. Бармен подаёт свежий стакан виски ещё до того, как посетитель допивает первый.

Думая о Винсе Пенне, Руперте Болдуине, Джэнис Дерн и о стольких других, Готтфри говорит:

— Но чтобы заговор клоунов мог взять власть и сокрушить всех противников, им нужно что-то большее, чем понимание символов, ритуалов и костюмов.

— Страсть! — заявляет профессор. — У них было больше страсти, чем у тех, кто им сопротивлялся. Страсть властвовать, рушить общество и переделывать его по своему вкусу, страсть заглушить всякое несогласие и устроить мир, в котором им не придётся слышать мнение, расходящееся с их собственным. Страсть к разрушению всегда привлекательнее для большего числа людей, чем страсть сохранять и строить. Это уродливая истина человеческой природы. Страсть, сэр. Та грубая страсть, что порождает беспощадность.

Готтфри кивает.

— Они так верили в правоту своего дела, что могли убивать без угрызений совести. Если можешь убивать без раскаяния — значит, можешь прорубить себе путь к абсолютной власти.

— Увы, но да.

— Если хочешь быть лидером, — продолжает Готтфри, — войди в роль. Не просто плыви по течению. Символы, костюмы, блеск и страсть могут заставить даже клоунов выглядеть богоподобными. Триумфировать может самый невероятный из нас.

— Как верно, — говорит профессор. — Как мрачно, но как верно.

Хотя его собеседник ещё не допил второй скотч, Эгон Готтфри говорит:

— Я был подавлен, когда сел здесь, но вы так подняли мне настроение, что я хочу угостить вас выпивкой, если позволите.

— Сэр, я никогда не отвергаю любезность незнакомцев. Но как странно, что столь мрачная тема должна поднимать вам настроение.

— Ничуть, — говорит Эгон Готтфри. — Вы помогли мне решить одну личную дилемму, и я у вас в долгу.