Страх за её прекрасного мальчика боролся с острой болью утраты — по Гэвину и Джесси. Они понимали, чем рискуют, решившись помогать Джейн и Трэвису. Но они видели, как их собственная свобода оказалась под угрозой из-за клики и её оруэлловских технологий, против которых Джейн подняла оружие. Они приняли этот риск. Теперь они навсегда стали частью её жизни.

Если бы Гэвина и Джесси нашли аркадийцы, те агенты либо пытали бы их, либо поработили бы с помощью наноимплантов, чтобы узнать, где спрятан ребёнок Джейн. А теперь люди, убившие их, будут прочёсывать Боррего-Спрингс и Боррего-Вэлли в поисках Трэвиса.

Она не могла позволить страху парализовать её, но и не могла дать ему загнать себя в безрассудные поступки. За шесть лет в Бюро ей довелось пережить кошмарные столкновения с серийными убийцами и массовыми убийцами, а за последние месяцы — когда за ней гнался целый мир тоталитарных социопатов — она встретила и избежала куда более смертоносных угроз, чем за всю свою карьеру в ФБР. Она выжила потому, что умела сохранять хладнокровие в самых жарких обстоятельствах.

Нет чувства жарче, чем ужас, который вспыхивает в матери, когда её ребёнок в опасности. Потеря мальчика сожгла бы её дотла — эмоционально. И всё же, если она надеялась спасти его, она должна была быть осмотрительной и холодно расчётливой, должна была действовать стратегически и опираться на тактики, доказавшие свою эффективность тяжёлым опытом.

Ей понадобилась бы почти вся ночь, чтобы добраться до Боррего-Вэлли. Враги будут её ждать. Они наверняка нашпигуют долину людьми — в пугающем количестве. Она будет измотана; её будет легко взять. Ей нужно было тянуть время, пока у неё не появится план и пока она не будет в полной форме.

Она не могла уснуть. Значит, ехать, пока сон не станет возможным. Где бы она ни остановилась, к утру она будет на столько же ближе к своему мальчику.

Снова переодевшись в Элизабет Беннет, она сложила багаж в машину. Она поехала на запад, в сторону Сакраменто. Милю за милей она убеждала себя, что мир, катящийся по своим стальным рельсам, устроен не из злобы, что в этом механизме есть милосердие, что её ребёнка — вылитого отца — у неё не отнимут, как отняли мужа, как отняли мать столько лет назад. И всё же страх её был велик.