Хендриксон макал лимонное печенье «лемон-дроп» в свою колу. А печенье с шоколадной крошкой он ел всухомятку, откусывая по маленькому кусочку по окружности — и ещё раз по кругу, — пока не оставался один лишь центр: миниатюрное печенье, которое он мог целиком отправить в рот. Он съел этих сладостей больше, чем осилил бы кто угодно, кроме гиперактивного ребёнка или толстяка с исполинским аппетитом, и всё это время не смотрел ни на одного из своих захватчиков и не сказал ни слова.

Джейн потягивала водку с колой, буравя Хендриксона взглядом и пытаясь понять: его явный откат в детское поведение — настоящий или разыгранный. Если это спектакль, что он мог на этом выиграть? Ничего, что она могла бы представить. Если он решил больше не рассказывать ей ни про аркадийцев, ни про свою работу на них, ему не нужно было изображать психологический коллапс; он мог просто замкнуться. Он знал: она не способна пытать его физически. И всё равно — когда через несколько часов начнёт работать механизм контроля, она сможет потребовать, чтобы он выложил всё, и он не сумеет сопротивляться. Это означало, что то, что с ним происходило, должно быть реальным — либо вызванным ужасом и отчаянием перед грядущим порабощением, либо следствием того, что нано-конструкты не смогли самособраться должным образом, не причинив повреждений мозгу.

Она боялась: психический надлом сделает его плохим объектом для допроса даже после того, как механизм контроля полностью и правильно встроится. Какой толк заставлять его раскрывать то, что он знает, если умственно он откатится в детское состояние, где не помнит ничего после десяти лет?

Она решила дожать его сейчас.

— Ты назвал мне все имена в своей ячейке. Но в твоих связях должны быть и другие люди, которых ты подозреваешь в принадлежности к аркадийцам.

— Ты сказала, мне можно печенье.

— И оно у тебя есть.

— Но мне нужна ещё одна кола.

— Сейчас принесу, — сказал Хильберто.

Джейн сказала Хендриксону:

— Разговаривай со мной, пока ешь.

— Ладно. Как скажешь. Но что стало с Саймоном?

— С твоим братом? Я оставила его живым.

— Но что с ним стало? Что ты с ним сделала?

— Тебе-то какое дело?

Он понизил голос почти до шёпота, и в нём явственно слышалось смятение:

— Мне нужно знать.

Когда Хильберто вернулся с холодной банкой колы и поставил её на стол, он на мгновение посмотрел на склонённую голову Хендриксона, потом перевёл взгляд на Джейн — словно хотел убедиться, что она понимает, насколько их пленник оторвался от реальности. Кивком она дала понять, что понимает.

Если Джейн стала для Хендриксона символом предельной власти — и если он, как она раньше предполагала, всегда был человеком, который жаждал большей власти одновременно с желанием ей подчиняться, — тогда ей следовало держать его в страхе перед собой.

— Я сломала Саймона. Сломала и заставила его участвовать в твоём похищении. Я оставила его связанного в его шикарном театре — валяться в собственной моче.

Он ничего не сказал и положил недоеденное печенье.

— И что ты об этом думаешь? — нажала Джейн.

Хендриксон что-то пробормотал.

— Я не слышу, — сказала она.

Он прошептал:

— Саймон всегда был сильным.

— Меня твой Саймон не особенно впечатлил. — Она сделала паузу, отпивая водку с колой. — Ну же, скажи: кого ты подозреваешь в техно-аркадийцах?

Помолчав, он сказал:

— Во-первых, есть ещё одна, про кого я знаю .

Джейн нахмурилась:

— Ты сказал, что назвал всех, кого знаешь.

— Я назвал всех в своей ячейке.

— Кто ещё?

Хендриксон облизнул губы. Он взглянул на неё — и сразу отвёл глаза.

— Анабель. Моя мать. Она — одна из них. Одна из них. Она была первым инвестором Бертольда Шенека. Ещё до Д. Дж. Майкла. Она — одна из них. Анабель.