Отчасти чероки, отчасти ирландка, отчасти гавайка — а в этой последней части ещё и генетические «осколки» разных южнотихоокеанских и азиатских предков, — Джессика Вашингтон с кожей чероки, с соболиными волосами и миндалевидными глазами цвета клеверной зелени была женщиной, состоящей из многих частей, — в том числе с двумя наборами ног.
Когда она бегала для формы или участвовала в забеге на десять километров, она надевала ноги с упругими «лезвиями» вместо стоп. Теперь же, пока она готовила ужин и вместе с мужчиной и мальчиком накрывала на стол, на ней были более обычные протезы.
В двадцать три года — девять лет назад — она потеряла ноги ниже колен, служа в Афганистане. Она тоже была армейцем, как Гэвин, но не боевиком. Однако придорожные самодельные фугасы уничтожают без разбора, им безразличны пол, раса, вера и гражданство. С Гэвином она познакомилась уже после того, как лишилась ног, и восемь лет назад они поженились. О её инвалидности, о её «инаковости» они почти не говорили — разве что когда один из протезов нужно было чинить или менять.
Гэвин после армии устроил себе прочную карьеру: писал документальную военную прозу, а в последнее время — серию романов с группой героев из спецназа. В список бестселлеров он пока не попадал — и, может, никогда не попадёт, — но в целом дела шли неплохо. Джесси, работая волонтёром-координатором и представителем интересов раненых ветеранов, показала себя человеком с выдающимися организаторскими способностями. Их жизнь была счастливой и полной — особенно полной с тех пор, как у них поселился Трэвис.
Сегодня молитву перед едой должен был говорить мальчик. Для пятилетнего ребёнка он превращал эту обязанность в подробнейшее излияние благодарности, от которого у Джесси всякий раз появлялась улыбка. Он благодарил Бога не только за говяжью грудинку, и картофель под сырной корочкой, и сахарный горошек, и запечённую кукурузу, и булочки, и холодный чай со льдом, и морковный торт, но и за пони породы эксмур и за бабочек Sara Orangetips, за Беллу, Самсона и Ханну, за краснохвостых ястребов и каньонных крапивников и ископаемые остатки усатых китов, за Гэвина и Джессику — и в последнюю очередь за Джейн; и вот тут, как всегда, он переставал просто благодарить и ставил «Большому Парню» условие, без которого любая будущая благодарность считалась недействительной: «И спасибо за мою маму, самую лучшую маму на свете, так что ты должен уберечь её как следует и вернуть нам очень-очень скоро — не через год, а прямо совсем-совсем скоро».
Пока готовили ужин, у них играла музыка — классический Сэм Кук, — а во время еды звучало мягкое фортепиано. Когда мужчины убрали со стола и загрузили посудомойку, Джесси вышла на заднее крыльцо подышать воздухом, пахнущим жасмином и дубовыми желудями. За ней вышли немецкие овчарки Дюк и Куини. И только теперь, когда не было «заглушающей» музыки, она услышала: в ночном небе, на высоте, идёт самолёт.
Днём, пока Гэвин с Трэвисом были на прогулке, Джесси то и дело, занимаясь делами по хозяйству то здесь, то там на участке, слышала самолёт — наверняка не всегда один и тот же. Долина в этом расползшемся на три миллиона жителей округе оставалась такой же сельской, как только можно. Рядом не было крупного аэропорта. Здесь не проходили ни взлётные, ни посадочные коридоры. Реактивные самолёты любых размеров пересекали долину, но на такой высоте, что их едва можно было услышать. Иногда летали частные борта: винтовые машины, нацеленные на несколько дней удовольствий где-нибудь подальше; бизнесмены, летящие на конференции или присматривающие с воздуха перспективные участки. Но Джесси не могла припомнить такого дня, как сегодня, — чтобы, казалось, постоянно висел грубый, шершавый гул авиации.
Да и, возможно, это не просто казалось — так и было . Она включала музыку и в другое время, не только за ужином, и занималась делами, требовавшими полной сосредоточенности, или достаточно шумными, чтобы заглушать звук самолёта.
Ветер улёгся вместе с солнцем. В неподвижности слышались редкие ранние кваканья древесных жаб, которые старались звучать как настоящие лягушки; слышалась сова, сидевшая на ветке дуба и выкликивавшая своё протяжное хууу-хууу-хуудуу-хуудуу , словно предупреждая: в ночи работает какая-то тёмная магия; — и самолёт, достаточно отчётливый, чтобы по гулу можно было отслеживать, как он идёт с востока на запад, а потом поворачивает на юг. Военный опыт позволял Джесси уверенно делать выводы: сейчас это двухмоторная машина, больше, чем лёгкие самолёты вроде Cessna и Piper; идёт она выше трёх тысяч футов — возможно, чтобы не слишком тревожить жителей долины или, насколько возможно, не вызывать подозрений у тех, кому было бы благоразумно насторожиться. Гул стал уходить к югу — и когда, казалось, ещё минута, и его уже не будет слышно, звук изменился. Джесси прислушивалась, пока не убедилась: самолёт повернул на восток. Если через несколько минут он сменит курс и пойдёт на север, сомнений почти не останется: он кружит над долиной.
Дюку и Куини не просто приспичило в последний раз сбегать «по делам» перед сном; они ещё и патрулировали двор, конюшни и отдельно стоящий гараж. По натуре своей, особенно между закатом и рассветом, овчарки были старательными хранителями семьи.
Она открыла кухонную дверь. Трэвис уже начал влажной тряпочкой сметать крошки со столика в уголке кухни, после чего собирался вытереть его насухо полотенцем. Добросовестный в мелких поручениях, мальчик с серьёзным лицом сосредоточенно смотрел на стол; кончик языка высунулся у него между зубами. В этот момент Гэвин, отвернувшись от посудомойки, увидел Джесси в дверях. Она жестом позвала его выйти к ней на крыльцо.