Многочисленные белые коробочки с китайской едой на вынос — каждая примерно на пинту — стояли на кухонном столе. Фу юнг лунг хар — омлет с лобстером и рубленым луком. Сабгам чоу гунг юэ чу — жареные гребешки с овощным ассорти. Жареные креветки. Креветочные шарики. Курица с миндалём. Свинина в кисло-сладком соусе.

Были и лапша, и рис. Джейн съела немного риса, к лапше не притронулась, зато не отказала себе ни в одном варианте белка.

Поначалу казалось, что Хильберто заказал с избытком, но аппетит у него был такой же богатырский, как у Джейн. На середине ужина она поймала себя на мысли: не дойдёт ли у них до драки, когда дело дойдёт до последней белой коробочки.

Хендриксону не понравилось всё, что он попробовал, кроме лапши, да и к ней он не испытывал энтузиазма. Он бросил палочки, с которыми у него выходило из рук вон плохо, и сказал:

— Всё, что мне нужно, — это печенье.

— Печенья нет, — сказала Джейн.

— Почему тут нет печенья?

— Ешь то, что есть.

— Тут всё какое-то странное.

— Ты никогда не ел китайскую еду?

— Ел, но она мне не нравится.

Жуя курицу с миндалём в восхитительном соусе на основе сои и хереса, Джейн изучала его взглядом, думала о нём, гадала, во что ещё он превращается на пути к тому, чтобы стать обращённым.

Он отпрянул от напряжённости её взгляда и опустил глаза на палочки, которые отбросил.

Хильберто сказал:

— Печенье у нас есть. Лимонное «лемон-дроп», и ещё с шоколадной крошкой. Кармелла испекла.

— Вот это мне и нужно, — сказал Хендриксон.

— Всё хорошо? — спросил Хильберто у Джейн.

Хендриксон был приговорённым — возможно, всего в трёх часах от того мгновения, когда броуновское движение «дотрясёт» до места последний элемент наномеханизма. Тогда по поверхности его мозга — и глубоко в его ткани — вспыхнут паутинные нити, и в этот момент он забудет, что с ним сделали, и станет собой во всём, кроме единственного, что имело значение. Но каким — каким именно — собой? Высокомерным, злобным аркадийцем или прежней версией маменькиного сыночка Мамы Хендриксон, чья психика совсем полностью обрушилась в прошлое состояние, что ни один механизм подчинения не сумел бы вернуть его к полноценной порочной зрелости и к его работе в Министерстве юстиции? И если так — не будет ли это означать, что он умрёт дважды, задолго до смерти плоти и костей, когда бы та ни пришла?

Как бы то ни было, приговорённый всегда получал то, что заказывал на свой последний ужин.

— Дайте ему печенье, — сказала она.

— И колу, пожалуйста, — сказал Хендриксон, тревожно покосившись на неё, а потом робко улыбнувшись Хильберто. — Печенье и кола — было бы хорошо.

Внезапно Джейн поняла, что больше не может есть. Она отставила контейнер с курицей и миндалём. Несколько низких волн тошноты прокатились по ней — и улеглись.

Пока Хильберто ходил за печеньем, Джейн достала из холодильника две банки кока-колы — одну для Хендриксона, другую для себя. Взяла два стакана, насыпала в каждый немного льда и поставила их на стол.

— Хильберто, скажи, что у тебя есть водка, которую я могу добавить себе.

Слава богу, он сказал, что есть.