Хендриксон — со стянутыми друг с другом лодыжками, притянутый стяжками к стулу, с ладонями, обращёнными вверх, на столе, — сперва молча сидел, пока Джейн мерила шагами кухню. Она разминала трапециевидные мышцы и перекатывала голову из стороны в сторону, пытаясь вытолкнуть из шеи упрямую боль.

Свет за окнами продержался бы ещё час-полтора; но пасмурность украдёт золотистое сияние и алую зарю, которые способны сделать окончание калифорнийского дня таким чарующим. После событий утра и дня — и с учётом того, что ещё предстояло, — даже самые прекрасные фейерверки природы всё равно не смогли бы околдовать Джейн. Её настроение соответствовало серым небесам.

За столом Хендриксон что-то пробормотал. Когда она спросила, что он сказал, он только улыбнулся, глядя на свои раскрытые ладони. В его выражении не было опасной остроты; оно было задумчивым, печальным. Джейн заподозрила, что он её не слышал — так глубоко он ушёл в свои мысли.

Она продолжала ходить взад-вперёд и, не в первый раз, взглянула на своё отражение в матовой, из нержавеющей стали, двери холодильника. Фигура там была искривлённой и размытой, лицо — маской теней, из которой словно срезали все черты, будто она умерла и стала ревенантом.

За столом Хендриксон сказал:

— Так правда это или нет: где что — и где? Вот где секрет!

Она подошла к столу и уставилась на него сверху вниз.

Его мягкая улыбка была словно из детской книжки: улыбка кота, который научился дружить с мышью; улыбка мыши, которая получила свой приз — сыр; улыбка мальчика, пережившего страшное приключение и теперь снова сидящего у домашнего очага. Джейн от неё становилось не по себе.

Прикованный к стулу, он не мог сделать против неё ни одного движения. Даже если бы он не был скован, она бы с ним справилась, уложила бы его.

И всё же ей хотелось, чтобы Хильберто поскорее вернулся с ужином.