Субхадра продиралась сквозь вечную бурю — или так казалось, потому что повесть двигалась вперёд лишь с великим трудом. Тануджа подталкивала её всей своей творческой энергией, словно повествование было валуном, а она — Сизифом, наказанным за хитрость и обречённым никогда не докатить огромный камень до вершины холма, прежде чем тот снова не скатится вниз.

Ровно в 4:45 пополудни она вдруг интуитивно поняла: она уже на подходе к прорыву в истории. Но нужно было на время отступить, заняться чем-то другим, чем-то весёлым — и дать подсознанию побороться с повестью без её участия. Она сохранила документ и выключила компьютер.

Она всегда работала на интуиции. Писала ли она роман или вещь покороче, она не составляла план и не делала набросков персонажей до того, как начинала саму историю. Она просто начинала писать, ведомая тихим, тонким голосом интуиции, похожим на открытую телефонную линию к высшей силе — бесконечно более творческой, чем она могла бы когда-либо надеяться стать.

Как открытая телефонная линия — да, только она не говорила с ней полными фразами, а вместо этого — отдельными образами и текущими, как сон, сценами действия, иероглифами эмоций и загадочными строками белого стиха, которые Танудже потом приходилось переводить в понятный английский, в осмысленную прозу. Но на этот раз тихий, тонкий голос интуиции и впрямь оказался голосом, который говорил связно: субботний вечер — для удовольствий, иди повеселись, забудь про Субхадру и её бурю, нарядись, выйди из дома, удовольствие можно получить, сделай всё, что, как тебе кажется, нужно сделать, чтобы быть счастливой, и завтра ты напишешь лучшую вещь в своей жизни.

Сначала ясность и конкретность этого внутреннего голоса были странными, тревожили — но потом всё меньше, а потом и вовсе перестали.

Она отодвинула стул от стола и встала. Выйдя из домашнего кабинета, она даже не стала выключать свет.

Время пришло. Нужно было совершить действия. Какие именно — не важно. Ей не требовалось о них думать. Они придут к ней сами. Интуитивно.

Она поднялась наверх, в спальню. На полке в гардеробной стояла маленькая чёрная лакированная шкатулка с серебряными петлями. Она никогда прежде её не видела, и всё же знала, что она будет там.

Ей это не показалось странным. Нужно было совершить действия. Что это за действия, станет ясно, когда она их начнёт.

Она отнесла шкатулку к туалетному столику и открыла.

Первым, что она вынула, было ожерелье из миниатюрных человеческих черепов, вырезанных из кости. Чёрный оникс, глянцево мерцающий, заполнял глазницы. Работа была изысканной; черепа — скорее красивыми, чем пугающими. В шкатулке лежали также четыре прелестных золотых браслета, выполненных в виде кобр.

Дурга, Богиня-Мать индуистского пантеона, была матерински ласковой и доброй и дарила множество жизней, но у неё были и тёмные аспекты. Самым яростным из них было её воплощение в Кали, которую часто изображали распутной, нагой — кроме той тьмы, которой она обёртывала себя, — и носящей лишь золотые браслеты и ожерелье из человеческих черепов.

В этой религии не существовало разделения между священным и мирским. Всё на земле было проявлениями божества. Кали, будучи аспектом Дурги, сама имела несколько аспектов, один из которых — Чанди, Ужасная. Аспект Чанди у Кали часто изображали с четырьмя поднятыми руками — вместо обычных для Кали восьми, — в которых она держала меч, аркан, посох, увенчанный черепом, и отсечённую человеческую голову. Из всех божеств только Кали покорила время и, среди прочего, была истребительницей демонов.

Тануджа Шукла не разделяла индуистскую веру своих покойных родителей; но и не забыла её. Иногда она использовала индуистскую мифологию в своих историях — как метафору, как краску, чтобы вызвать ощущение тайны, но никогда не в знак одобрения. Если бы она вообще могла верить в богиню, то верила бы в самую благостную Дургу, а не в какой-нибудь из её менее сострадательных аспектов, не в Кали.

Но ожерелье было по-настоящему красивым. Она уложила его на груди и потянулась за шею, чтобы защёлкнуть застёжку.