В потолочном светильнике едва слышно жужжала одна из люминесцентных трубок; из настенного вентиляционного отверстия шептал горячий воздух, гонимый вентилятором; тихо гудел мотор холодильника: механический, но сиротливый хор…

Быстрее, чем кубик льда превращается в воду под летним солнцем, Бут Хендриксон переменился из тщеславного властителя вселенной в готового подчиняться узника. После введения третьей ампулы его ужас и потрясение угасли с такой поспешностью, что Джейн не могла этого понять. Неизбежность его скорого превращения в «обращённого», как он когда-то столь самонадеянно их называл, казалось, полностью погасила в нём злость, вытравила всякую мысль о мести. Ещё удивительнее было то, что при всех вариантах, кроме обращения, для него закрытых, его участь, по-видимому, не ввергала его в уныние, а, напротив, словно переносила в тихую гавань. Он расслабился в ремнях, закрыл глаза и заговорил спокойно — меньше для Джейн, больше для самого себя, — словами, которые могли бы показаться отчаянными, но на деле были произнесены так, что звучали выражением довольства:

— Вот я и здесь — как мило, правда? — спустя все эти годы снова здесь, именно здесь, в темноте, один.

Джейн посмотрела на Хильберто; его хмурый взгляд отражал её собственный.

Хендриксон сказал:

— Я сам с собой думаю, я сам с собой играю, и никто не знает, что я себе говорю.

Сотни тысяч — может, миллионы — крошечных, ориентированных на мозг нано-конструктов, кишащих в его крови, должны были потратить восемь-десять часов, чтобы достичь цели, пройти сквозь стенки капилляров в мозговую ткань и, благодаря броуновскому движению, самособраться в механизм контроля. Присутствие этих конструкций в кровотоке ещё не могло как-то сказаться на Хендриксоне. Его необъяснимое довольство — всего лишь в нескольких часах от утраты собственной воли — казалось подтверждением столь искривлённой, столь истерзанной психики, что распутать причину этого самодовольного принятия, возможно, было бы невозможно.

С другой стороны, он был князем лжи. Джейн должна была предположить, что, даже когда будущее Хендриксона — в цепях, из которых никакая земная власть не сможет его освободить, — он всё равно строит планы: как использовать эти последние часы, чтобы обеспечить ей смерть, хотя ему от этого нечего было бы выиграть.

Он открыл глаза и посмотрел на неё без явной враждебности.

— Зачем ждать, пока механизм контроля встанет на место? Допрашивай меня сейчас. Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать.

— Ту ложь, в которую ты хочешь, чтобы я поверила.

— Нет, послушай. Потом, когда ты будешь полностью меня контролировать, ты сможешь снова задать некоторые вопросы, сверить те ответы с теми, которые я дам тебе сейчас. Так ты сэкономишь кучу времени.

— Почему тебя должно волновать, сэкономлю ли я время?

— Меня не волнует. Но я бы предпочёл не тратить следующие восемь часов просто… ожидая. Новейшая итерация механизма устанавливается за четыре часа. Я не знал, что ты забрала ампулы из дома Шенека. Может, никто не знал. Они так быстро сожгли дом, чтобы прикрыть то, что там произошло. Но то, что ты взяла в Напе, то, что ты вколола мне, — это более старая версия. Ей нужно восемь-десять часов. Я могу слегка поехать крышей — как думаешь? — слегка поехать крышей, просто сидя здесь и ожидая, когда всё это соберётся у меня внутри черепа.

Джейн могла представить его муку в этом положении, и сделанное ею ложилось на неё нравственной тяжестью. Вины она не чувствовала, но понимала: на ней ответственность — смягчить ту тревогу, которую он может испытывать в эти часы перехода. Сочувствие к дьяволу. Всегда опасно.

Когда он впервые проснулся после хлороформного сна, ещё находясь под его воздействием, он выдал кое-что, чего, скорее всего, не вспомнил бы. Она проверила его.

— На прошлой неделе я узнала кодовую фразу, которая подчиняет «обращённого» моей воле. Значит, вы, ребята, должны были заняться перепрограммированием.

— Сыграй со мной в «Маньчжура», — сказал он. — Это тот вариант, который ты знаешь. Этой фразой подключают многих плебеев.

— «Плебеев»?

— Плебеев, копошащихся, чернь, двуногое стадо. Просто другие названия для «обращённых».

Его презрение к ним, казалось, ничуть не уменьшилось, хотя он вот-вот должен был пополнить их ряды.

— Сколько их? — спросила она.

— Плебеев? Сейчас — больше шестнадцати тысяч.

— Господи, — сказал Хильберто и сел за стол.

— А какая новая кодовая фраза?

Хендриксон не колебался:

— Дядя Айра — не дядя Айра.

У Джейн было ясное воспоминание об их разговоре, когда он впервые выходил из хлороформа, ещё не вполне в сознании:

— Привет, секси.

— Привет.

— Я найду применение этому милому ротику.

— Не сомневаюсь, здоровяк.

— Пододвинься сюда. Дядя Айра — не дядя Айра.

— Кто же он тогда?

— Нет, не это ты должна сказать.

— А что я должна сказать?

— Просто скажи: «Всё хорошо».

Ещё через несколько реплик он снова задремал.

Теперь, когда он прошёл её проверку, возможно, стоило вложить в него минимальное доверие. Но сначала она надавила на его более свежие, загадочные высказывания.

— Ты сказал: вот ты снова здесь, из всех мест — здесь, в темноте, один. — Она процитировала остальное так, как запомнила: — «Я думаю про себя, я играю для себя, и никто не знает, что я говорю себе». Что это такое? Что это значит?

Ни мягкий голос, которым он ответил, ни его ребяческая мольба не были для него характерны.

— То, что я сказал, — всё это тебе не важно, важно только мне. Так что не заставляй меня говорить об этом сейчас. Оставь мне немного достоинства. Если тебе действительно хочется знать… подожди, пока ты будешь меня контролировать. А потом, после того как я тебе расскажу, просто, пожалуйста, заставь меня забыть, что я вообще это делал.

Над Хендриксоном установилось смешанное настроение, которое Джейн не могла до конца прочитать. Меланхолия при таких обстоятельствах была бы объяснима. Но присутствовала и нота чего-то похожего на сентиментальную оглядку назад. Тоскливое сожаление. И странного рода томление.

Его глаза-лотосы были лишены прежней силы, а гордыня уступила место чему-то почти похожему на смирение; в манерах появилось что-то от нищего.

— Всё хорошо, — сказала она. — Посмотрим, сможем ли мы заполнить эти часы для тебя — но только если заполним их правдой.