Гэвин и Трэвис, сидя друг напротив друга по краям расстеленного пледа, каждый — прислонившись спиной к дереву, доели брауни и слушали, как каньонные крапивники выдают долгие серии чистых свистов, перекатывающихся под тенью тополей. Мужчина и мальчик одинаково легко чувствовали себя рядом — и в разговоре, и в молчании.

Меньше чем за три месяца Гэвин успел проникнуться к Трэвису не только защитным чувством, но и отцовским. А Джессика была в него влюблена так, словно сама его зачала и родила. Любая рана, которую получал Трэвис, становилась их раной. Если бы при их заботе с ним что-нибудь случилось, те годы, что им оставались, обернулись бы годами горя, со временем оседающего в устойчивую печаль, и даже светлые мгновения жизни оказались бы прошиты тенями.

— Меня тут что-то в сон клонит, — сказал мальчик.

— Поспи, малыш. Нам некуда спешить.

— А ты спать хочешь?

— Не-а. Я могу заснуть только если меня подвесить за пальцы ног на чердачной балке.

— Бэтмен, — сказал Трэвис, и какое-то время они играли в маленькую игру: Гэвин говорил про себя что-нибудь нелепое, а мальчик должен был угадать, какую тайную личность он себе приписывает.

— Это было слишком легко. Пока ты поспишь, я придумаю такое, что тебя поставит в тупик.

Трэвис свернулся на боку, на пледе, и протяжно вздохнул — устало, но довольный.

Время от времени Гэвин слышал жужжание дрона, в основном, вдалеке. И хотя этот аппарат наверняка не имел к нему и Трэвису никакого отношения, Гэвин не хотел выезжать из тополиной рощицы, пока не перестанет слышать хотя бы один из них минимум минут на двадцать — на полчаса.

Он подозревал, что мальчик понимает это не хуже и лишь притворяется спящим, чтобы Гэвину не приходилось снова и снова выдумывать отговорки, почему они не отправляются в обратный путь домой. Трэвис унаследовал от родителей красоту; когда подрастёт, будет разбивать сердца, но ни одного не разобьёт, потому что унаследовал и их ум, и — для такого маленького — понимал смысл последствий: чей-то неверный поступок рождает чужую боль. Он уже был вымочен в рассоле горя, и следствием этого стало внимание к чувствам других, каким в его возрасте обладают немногие дети и какого некоторые люди не обретают никогда. Из него вышел бы морпех хоть куда, если бы он пошёл по отцовским стопам.

Гэвин Вашингтон был армейцем. С Ником и Джейн они с Джессикой познакомились на благотворительном мероприятии в пользу проекта «Раненый воин» в Вирджинии — пятнадцать месяцев назад. Дружба возникла быстро, без усилий: они узнавали друг в друге общие установки и убеждения, не нуждаясь в объяснениях.

Иногда Гэвину казалось, что их свело провидение — заранее, в расчёте на всю ту дрянь, которая стремительно надвигалась на жизнь Джейн. Поскольку и Гэвин, и Ник были ребятами из спецподразделений, у них обоих была в крови тяга к осторожности, к тому, чтобы держаться в тени. Ни Хоуки, ни Вашингтоны особо не интересовались соцсетями: никаких постов в Facebook, которые могли бы связать их, никаких аккаунтов в Instagram или Snapchat. Немного переписывались обычной почтой — она не оставляла несмываемого цифрового следа, — и созванивались, но нечасто. Их дружба крепла при личных встречах на уикендных мероприятиях в поддержку ветеранов, где Джесси стала активисткой после завершения собственной армейской карьеры. Когда Джейн понадобилось где-то спрятать сына, родные и друзья с очевидными связями не могли дать ей надёжного тайного убежища. Оставались только Гэвин и Джессика — на другом конце континента, но готовые.

Больше всего Гэвина тревожило в дронах то, как долго они кружили над местностью. Максимальная продолжительность полёта у такого размера, вероятно, минут пятнадцать; с запасной батареей — полчаса. Он впервые услышал эти аппараты ещё час назад, а жужжание всё приходило и уходило. Конечно, если там проводился турнир какого-нибудь клуба энтузиастов, они могли привезти множество сменных батарей.

Крапивники обоих видов не знали усталости в своём пении. Хриплый, скрежещущий, царапающий крик краснохвостого ястреба время от времени, торжествуя, подтверждал: день охоты удался.

А потом, напротив, в тишине появилась большая стайка бабочек — Sara Orangetips, белых, с чёрными и огненно-оранжевыми отметинами на кончиках крыльев, вестниц весны; они порхали в воздухе, словно ноты песни, переведённой из музыки в тишь чешуекрылых. Их фосфоресцирующая белизна превращала их в призраков в тенях, но истинная красота вспыхивала, когда они танцевали в столбах солнечного света.

Минут через двадцать после последнего жужжания дрона Трэвис сел, прямо в это нежное, хлопотливое мельтешение. Зевая нарочито — чтобы доказать, что он спал, — он вытянул руки, и несколько бабочек опустились на них, расправили крылья и попробовали его кожу, прежде чем снова взмыть в воздух.

В давние времена разные индейские племена, кочевавшие по этим местам, говорили о таких бабочках как о духах, приходящих в этот мир из другого, чтобы праздновать весну. Большинство считало их предвестниками удачи и здоровых детей, которым скоро предстояло родиться, хотя было племя, видевшее в них предвестников смерти.

Поднимаясь с пледа, Трэвис сказал:

— Пора домой?

Впереди у них было больше двух часов пути.

Неохотно Гэвин поднялся на ноги.

— Да, пожалуй, нам лучше сматываться.

Sara Orangetips не полетели за ними, когда они выехали из тополиной рощи и вниз по каньону — на запад.

Гэвин подумал: Что мы оставляем позади — смерть или удачу?