В гостевом туалете, у раковины, Джейн вымыла лицо с мылом, ополоснула и вытерла гостевым полотенцем.
Она прислонилась к тумбе под раковиной, глядя в зеркало, в свои глаза, которые в последнее время казались ей чужими, и гадала, сумеет ли она в самом деле сделать то, что намеревалась сделать.
Даже в девичестве она никогда не проводила много времени, разглядывая себя в зеркалах. Слишком явно проступало в её лице материнское, и отражение становилось напоминанием о мучительной утрате. И не только утрате: образ в зеркале напоминал ей о смятении, самонедоверии, страхе и трусости, которые парализовали её, когда девятилетней девочкой она не смогла обвинить отца в убийстве матери, хотя у неё были веские основания полагать — нет, она знала , — что он убил её и выдал это за самоубийство. Мы растём, меняемся, дорабатываем себя до зрелости, до той скудной мудрости, какой сумеем достигнуть, но в зеркале всегда присутствует и то, какими мы были, и то, какими стали, — тихий пересчёт долгов, возвращение назад, снова и снова.
Проблема на этот раз была не в трусости. Чтобы сделать с Бутом Хендриксоном то, что она намеревалась, никакого мужества не требовалось. Требовалась беспощадность. Ей нужно было ожесточённое сердце — если не ожесточённое ко всему миру, то хотя бы к тем, кто не способен увидеть человечность в другом; кто охотится на других; кто признаёт право на жизнь только за собой; для кого власть столь же необходима, как воздух и вода. Мир всегда кишел их чешуйчатой породой в количестве, достаточном, чтобы быть язвой, но нынче они расцвели как никогда прежде, после веков, когда накопленные технологические достижения вложили в их руки власть, о какой короли прошлого и не мечтали, — власть, которую следовало бы доверять лишь благим богам.
Она не могла допрашивать Хендриксона теми приёмами, которые срабатывали с другими. Его высокомерие было и бронёй, и крепостью. Самые глубокие корни его психологии, как и у его брата, были спутаны в гордиев узел, впервые затянутый ещё в самом раннем детстве и с тех пор лишь усложнявшийся; мужчина за сорок мог выглядеть могучим дубом, но внутри был гнил — с изуродованными ветвями и сучьями, да ещё и безлиственным, если считать листву признаком здоровья. Он был лабиринтом обмана, первобытным лесом лжи, и доверять его ответам можно было лишь с очень большим риском.
С таким человеком у неё не оставалось выбора: нужно было быть необычайно жестокой. Разумеется, бесчисленные психопаты прибегали к тому же оправданию.
Она закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти сына таким, каким видела его в последний раз: в загоне для выгула рядом со стойлами, на ранчо Гэвина и Джессики Вашингтон, где он был спрятан и в безопасности; в пятнах солнечного света и тенях от дубовых листьев; он стоял на низкой табуретке и расчёсывал гриву эксмурскому пони по кличке Ханна, которого Гэвин и Джесси недавно купили для него; волосы у мальчика — тёмные и взъерошенные, как у отца, шевелящиеся в лёгком ветерке; глаза — голубые, как у неё, но ясные той невинностью, которую она давным-давно утратила.
Прежде, после каждого из её редких визитов, он провожал её до машины и смотрел, как она уезжает. Но теперь он уже не мог вынести такого прощания. В последний раз, вскоре после прибытия Джейн, он дал понять — через Джессику, — что, когда придёт время матери уходить, ей следует просто притвориться, будто она выходит посидеть на крыльце или идёт в соседнюю комнату почитать, что-нибудь в этом роде, — не произнося слово пока .
И вот она какое-то время стояла, наблюдая, как он ухаживает за Ханной, и говорила о том, как быстро он становится уверенным наездником под руководством Гэвина, какая Ханна умная и как пони нравится компания немецких овчарок — Дюка и Куини. Как всегда, наступал миг, когда сердечная боль расставания будто удваивалась с каждой минутой промедления, так что, если она не уйдёт прямо сейчас, она не уйдёт никогда. Но она узнала слишком много секретов, причинила слишком много вреда слишком многим людям, чьё богатство и власть уступали лишь их высокомерию и их лелеемому, непримиримому злу. Если она уйдёт из этой мрачной борьбы, враги никогда не перестанут охотиться за ней и в конце концов найдут. Найдя её, найдут и его. Ни одна чужая страна не была достаточно далека, ни один образ жизни — достаточно скромен, ни одна сеть поддельных личностей — достаточно искусно сплетена, чтобы помешать их поиску, когда у них были многочисленные глаза в небесах, может быть сотня миллионов камер здесь, внизу, и растущий интернет вещей, который однажды даст им незаметный доступ в каждую комнату на земле. И вот… и вот она поцеловала Трэвиса в щёку, когда он стоял, ухаживая за Ханной, сказала, что пойдёт прогуляться, вошла в дом через заднюю дверь, вышла через парадную, села в машину и уехала — а дорога впереди расплывалась и темнела, словно заметённая бурей, хотя день был синий и ясный.
Теперь, в гостевом туалете семьи Мендес, она смотрела на своё отражение и знала: без сомнения, она сможет совершить то, о чём думала с ужасом. Защищая невинных — не только собственного сына, но и бесчисленных других, чьи души аркадийцы уже собрали или ещё соберут, — она не нанесёт себе смертного пятна, которое потребовало бы предстать перед судом вечности.
Однако она была бы дурой, если бы поверила, что поступок, который ей предстояло совершить, не будет преследовать её всю оставшуюся жизнь. А дурой она не была.