Чёрные волосы — единственный элемент маскировки, а её голубые глаза столь же поразительны, как Бут Хендриксон слышал от тех, кто побывал рядом с ней и выжил.

Водитель — мрачная глыба мужика, сам по себе, без кепки и без тёмных очков, — в своём неудачном готовом чёрном костюме сидит на стуле у обеденного столика. Волосы у него чёрные, как и глаза, а кофе в кружке настолько тёмный, что мог бы быть водой, вычерпанной со дна реки Стикс. Ясно: он должен устрашать, самый грубый вид мышц — школьный недоучка с IQ едва достаточным, чтобы водить машину и нажимать на спуск. Бута Хендриксона таким не запугаешь: этот тип, без сомнения, определил бы faux pas как «отца моего врага». Бут пользовался десятками таких отморозков и, когда требовалось, избавлялся от них, чтобы не осталось связи между ним и тем, что он приказывал им делать. Интеллект и остроумие всегда берут верх над грубой силой; интеллект, остроумие и могущественные связи — последнего у Бута в избытке.

Он снова поднимает взгляд в глаза Джейн Хоук и встречает её небесно-голубой взгляд — на этот раз не отводя глаз.

— Я сдал твоё местонахождение, дом Саймона. Может, ты и ускользнула за несколько минут до того, как обрушился молот, но тебя отслеживают тысячей разных способов и быстро сжимают кольцо.

— Тысяча, да? Это же гипербола.

Он улыбается.

— Мне нравится слушать, как хорошенькие девочки употребляют большие слова. Какой курс «улучши свой словарь за тридцать дней» ты проходила? Там был термин lèse majesté ? Если нет — тебе бы очень стоило посмотреть.

— Тяжкое преступление против суверенного государства. Государственная измена, — говорит она. — Но это тут не подходит. Вы, техно-аркадийцы, не суверенное государство. Вы мятежники, тоталитаристы, пьяные от обещания абсолютной власти. Ты — и есть изменник.

То, что она знает, как они себя называют — техно-аркадийцами, — его раздражает, хотя он и не удивлён: она выцарапала этот факт из одного из тех, кого похитила и допрашивала.

С едва заметным театральным жестом она достаёт айфон из кармана куртки и кладёт на стол так, словно это яйцо Фаберже.

Очевидно, она хочет, чтобы он спросил о телефоне, но он не спросит. Они меряются волей, и он умеет играть в такие игры.

Он говорит:

— Кто будет обвинён в измене и казнён за неё, зависит от того, кто контролирует прессу и суды. Ты — не контролируешь. А вообще измена во имя совершенного общества — героична.

Её недоумение преувеличенно; выражение насмешливое.

— Совершенное общество, где людей порабощают мозговыми имплантами?

Он улыбается и покачивает головой на каталке.

— Не порабощают. Им дают покой, освобождают от тревоги, дают направление, которого они иначе не находят в своей жизни.

Пока она расстёгивает кожаную сумку-тоут, стоящую на столе, Бут косится на айфон, пытаясь понять, чего именно она от него хочет: чтобы он спросил о телефоне — и тем самым дал ей возможность, если он его упомянет, перевести разговор на что-то совсем другое.

Телефон отходит на второй план, когда она достаёт из сумки большие ножницы и улыбается, перекатывая в пальцах блестящие лезвия.

— «Дают направление», да? Есть много людей, которые не могут сообразить, как жить, — дрейфуют, потерялись?

— Не играй со мной в адвоката дьявола, Джейн. Ты знаешь не хуже меня: миллионы прожигают жизнь на наркотиках, бухле. Они не могут найти свой путь. Они ленивы, невежественны и несчастны . Корректируя их, мы даём им шанс стать счастливыми.

— Правда? Это вот этим ты занимаешься, Бу? Даёшь им шанс стать счастливыми? Ну, не знаю. По-моему, это всё равно выглядит как рабство.

Он делает вид, будто ножницы его не интересуют. Вздыхает.

— Кандидатов на «коррекцию» не выбирают по расе, религии, полу или сексуальной ориентации. Никакая конкретная группа не становится целью. Это не может быть рабством, если цель каждой коррекции — увеличить в мире количество удовлетворённости и счастья.

— Значит, ты прямо гуманитарий, Бу. Может, даже Нобелевка мира тебе светит.

Бут всем сердцем ненавидит, когда его называют Бу. Это прозвище, которым над ним издевались в детстве. Она могла выяснить это — или угадать. Она думает, что, поддевая его, высмеивая, сумеет выбить из колеи — так же, как попробует выбить из колеи ножницами и, возможно, другими острыми инструментами. Но он столько насмешек вытерпел ребёнком, что привык. А что до порезов и пыток — она обнаружит, что мужества у него больше, чем она предполагает, и выносливость — каменная. К тому же он знает: она гордится тем, что по возможности действует в традиционных моральных рамках и не опустится до физической пытки.

— Не каждый «скорректированный» у тебя в списке Гамлета, — говорит она. — Но те, кто там есть, — как именно их сделали счастливее тем, что они убивают себя?

— Я их не отбираю. Компьютер отбирает.

— Компьютерная модель.

— Именно. Она выбрала твоего мужа, потому что после ухода из морской пехоты он, вероятно, сделал бы политическую карьеру с неверными взглядами.

— Кто разработал компьютерную модель?

— Очень умные люди.

— Вроде Бертольда Шенека и Дэвида Джеймса Майкла.

— Умнее нас с тобой, Джейни, — заверяет он её, хотя сам он — интеллектуально им ровня и уж точно превосходит её.

— Шенек, Майкл — оба мертвы. Насколько уж умными они могли быть?

Он не удостаивает ответом этот язвительный нон секвитур.

Он замечает, что с него сняли пиджак. Тот валяется на столешнице, сброшенный туда, как тряпка. У них должно было хватить приличий убрать пиджак Dior в шкаф, на вешалку. Широкий ремень на его бёдрах наверняка оставит глубокие заломы — диагонально к стрелкам на брюках.

Показывая ножницами на айфон на столе, Джейн Хоук говорит:

— Ты про телефон думаешь?

— А что о нём думать? Просто телефон, Джейни.

— Тот самый, который ты забрал у женщины, у которой угнал машину.

Бут пожимает плечами в ремнях, но внутри у него вдруг вспыхивает возбуждение — и он обязан его скрыть.

— Ты воспользовался этим телефоном, чтобы связаться со своими и натравить их на меня, — говорит она. — Теперь у меня есть номер, который ты набрал.

— Который тебе ничего не даст.

— Правда? Ничего? Подумай, Бу.

О да, он думает. Когда он связался с J-Spotter, команда автоматически сохранила номер этого телефона. Теперь, когда он пропал, они могут по номеру быстро получить уникальный «маячковый» сигнал, который даёт аппарат. По сути, это GPS-транспондер, который позволит им рано или поздно отследить её до этого места.

Она смотрит на водителя и щёлкает ножницами, и тот улыбается ей, будто знает, что будет дальше.

Она приближается к каталке, пощёлкивая ножницами, пытаясь заставить Бута спросить, что она собирается с ними делать, — но, разумеется, он не спрашивает.

Когда она, ухватив толстую прядь его волос, отрезает три-четыре дюйма, Бут удивлён и недоволен.

— Какого чёрта?

— Чтобы было чем тебя поминать, — говорит она, но тут же бросает волосы на пол. — Хотя, боюсь, я испортила твою идеальную… как ты это называешь?

— Чем я называю что?

— Твою причёску. Твой стильный «лук». Как ты это называешь?

— Не будь смешной.

— Ты называешь это стрижкой?

— Я это никак не называю.

— Нет, стрижкой ты бы это не назвал. Слишком простонародно. Ты, наверное, называешь это coiffure . Мужчина твоего ранга ходит к coiffeuse , чтобы его coiffer .

У бандита в чёрном костюме вырывается короткий смешок — искренний или отрепетированный, трудно понять.

— Сколько ты платишь, когда ходишь к coiffeuse , Бу?

— Насмешки на меня не действуют, — уверяет он её.

— Сто долларов?

Бут не отвечает.

— Я его оскорбила, — говорит она бандиту за столом. — Должно быть, двести как минимум, может, триста.

Бут понимает, что уставился на айфон на столе. Он отводит взгляд, чтобы она не заметила его интерес.

Она снова поворачивается к нему:

— Так сколько ты платишь coiffeuse за стрижку?

Она хочет записать его в поверхностные элиты — а он отказывается быть таким человеком: он не из этого разряда, не из этого класса, не из её класса, да и вообще — не из какого бы то ни было класса, выше самих понятий класса, касты и эшелона.

Он молчит.

В одно мгновение она превращается изо льда в огонь: лицо перекошено яростью, пылает ненавистью. С внезапной злостью она рычит:

— Сколько ты платишь за стрижку, мудак?

Говоря это, она высоко взмахивает правой рукой и вгоняет ножницы в покрытый винилом матрас толщиной в два дюйма — так близко к его лицу, что он невольно вздрагивает. Винил и плотный поролон расходятся, как плоть; кончики лезвий стучат о стальную основу — словно о кость.

Она хочет, чтобы он поверил: смерть мужа, опасность, в которой живёт её ребёнок, и эти долгие месяцы бегства довели её до края рассудка, и она может сорваться — разделать его, не вполне понимая, что творит. Но он слишком хорошо её знает, чтобы попасться на этот спектакль. Он в деталях изучал дела, которые она раскрывала как агент ФБР: блестящая дедукция, мудрые стратегии, умные приёмы. Месяцами она ускользала от поимки, хотя на её поиски были брошены совокупные ресурсы федеральных, штатных и местных сил правопорядка. Её рассудок — камень, который не расколоть.

И всё же, когда ножницы мелькают у его лица и кромсают матрас, он бросает взгляд на айфон, пытаясь одним усилием воли призвать группы SWAT, которые наверняка уже в пути.

Она наклоняется к нему; ярость исчезла так же внезапно, как появилась. Лицо — безупречно, спокойно, и в этой спокойности оно изысканно-эротично. Губы в восьми-десяти дюймах от его губ, когда она прижимает сомкнутые лезвия ножниц к нижнему веку его левого глаза. Сталь холодная, остриё покалывает.

Почти шёпотом она говорит:

— Ты знаешь, зачем я положила телефон на стол, Бу? М-м-м? Чтобы дать тебе надежду. Чтобы, когда ты понадеешься, я могла отнять у тебя надежду. Как ты отнял надежду у стольких людей. Я вбила жало отвёртки в гнездо зарядки этого телефона, Бу. Разломала батарею. Питания нет. Маячкового сигнала нет. Никто его не отслеживает. Никто не придёт тебя спасать.

В её радужках как минимум три оттенка синего, сменяющиеся в прожилках; тонкие круговые слои мышц — как складки японских вееров; кухонные люминесцентные лампы по-разному «обрабатывают» каждый градиент пигмента, так что её взгляд кажется сияющим — не отражением, а каким-то внутренним светом. Зрачки — чёрные дыры, их притяжение пугает.

Она всё ещё говорит мягко, но теперь — нежно, как любовница:

— Скажи мне, Бут: что ещё мне нужно у тебя отнять, чтобы ты заговорил? Глаза — чтобы ты не видел зла? Какая ужасная, ужасная потеря — учитывая, какое удовольствие ты получаешь, глядя на то зло, которое творишь.

Она перемещает ножницы к его губам.

— Лживый язык? Тогда тебе придётся отвечать на все мои вопросы письменно — сглатывая столько крови.

Она убирает ножницы от его губ, но не прижимает их к другой части тела. Вместо этого она ошарашивает его тем, что тянется левой рукой назад, ласкает его пах, мнёт его «достоинство» через ткань брюк.

— Ты бываешь в Аспасии, Бут?

Элегантные и чрезвычайно секретные дома наслаждений, предназначенные для самых богатых сторонников миссии техно-аркадийцев, называют Аспасией — в честь Аспасии, возлюбленной Перикла, знаменитого государственного деятеля и правителя Афин, около 400 года до н. э. Бута тревожит, что она знает об Аспасии: тайна, которую аркадийцы берегут так же ревниво, как любую другую.

— Их четыре, — шепчет она. — Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Нью-Йорк, Вашингтон. Ты побывал во всех, Бут? Я немного «потурила» Аспасию в Лос-Анджелесе.

То, что она была в одном из этих крепко охраняемых дворцов Эроса, пугает его, и он говорит себе, что она врёт.

— Две колоннады великолепных финиковых пальм по бокам длинного проезда, — говорит она, — двор с бассейном величиной с озеро. Десятки миллионов долларов — в искусстве и антиквариате. Мрамор, гранит, позолота — всего полно. Там всё настолько «классно», что грязные мелкие вечные подростки могут приехать туда и почувствовать себя важными большими мужчинами.

Она не врёт. Истина её настроения — не в мягкости голоса и не в нежности, с которой она дразнит его через брюки; истина — в её взгляде: глаза теперь сияют яростью. То, что она увидела в Аспасии, не просто возмутило её; явно она сочла это мерзостью — она переполнена отвращением, и свет в её глазах — свет ужасающего неприятия.

— Одна из девочек в Аспасии — потрясающая евразийка, может, восемнадцать, девятнадцать. Её зовут ЛуЛинг. Ну, ты знаешь, это её «шлюшье» имя, ей его дали. Она не помнит настоящего имени и того, кем была, не помнит семью — ничего из прошлого. У неё нет даже самого понятия о прошлом или о будущем. Всё это — и больше — выскоблили из её разума. Она живёт только настоящим, Бу. Улыбчивая, внимательная, без всяких тормозов. Ты мог бы назвать её беззаботным духом, если бы в ней вообще остался хоть какой-то дух. Она живёт лишь затем, чтобы покоряться тем, кто её использует, удовлетворять любое их желание. Круто, да? Одна мысль об этом должна бы наполнить «карман» в твоих трусах, Бу.

Он не смеет заговорить. Теперь он верит, что ошибся, недооценив её способность к… жестокости.

Её мягкий голос сходит на бездыханный шёпот:

— У тебя есть крайние желания, Бут? Тебе нравится грубый секс? Грубее грубого? Тебе нравится слышать, как они плачут?

Бравада и показные заявления о собственном превосходстве раньше всегда вытаскивали Бута из тесных проходов. Сейчас его разум мечется, подбирая, что сказать и что сделать.

Её лицо в шести дюймах от его лица. Её рука всё так же чувственно двигается по паху его брюк. Тёплое дыхание касается его лица.

— Маменькин сынок меня боится, да? Если бы не боялся — хоть какое-то напряжение у его «малыша» было бы, но нет вообще ничего. Страх — хорошая вещь, если он заставляет тебя смотреть правде в глаза. Соглашайся рассказать мне всё, что я хочу знать про аркадийцев, потому что если нет — даже твоего ума не хватит, чтобы представить, что я с тобой сделаю.

Если он сдаст аркадийцев, они наверняка будут пытать и убьют его как перебежчика. Его сообщники бесконечно более кровожадны, чем эта сука, которая всё ещё скорее «правильная девочка», чем нет. За последние месяцы она доставила ему массу головной боли — иногда яростной, как мигрени. Может, она и способна на большую жестокость, чем он думал, но она не станет — в отличие от некоторых его соратников — вырезать ему язык или отрезать яйца. Она его пугает, да, но бравада и упование на своё превосходство — как всегда — его лучшая надежда.

Страх залил ему рот слюной, и он пользуется этим, смачно плюя ей в лицо с расстояния в шесть дюймов.

Он ждёт, что её сдержанная ярость взорвётся, ждёт пощёчины и когтей, но её лицо по-прежнему спокойно, и она не трогает его.

Она ещё мгновение остаётся наклонённой над ним, затем медленно выпрямляется во весь рост. Стоит молча, глядя на него без выражения.

Проходит, возможно, минута, и всё это время она не вытирает лицо. Жемчужины слюны мерцают на щеках, подбородке, а с кончика её идеального носа свисает слизистая серебристая нить.

Она отворачивается и подходит к раковине, но не тянет бумажное полотенце из держателя, не промокает лицо и не включает воду. Смотрит в окно.

Её реакция настолько неожиданна, что страх Бута растёт вместе с продолжающимся молчанием. Ему не хочется отводить от неё взгляд, но потом он перекатывает голову вправо на каталке и смотрит на бандита в чёрном костюме: тот смотрит в ответ глазами такими же чёрными, как те дыры в пустынном песке, из которых выползают тарантулы.

Джейн Хоук отходит от раковины и говорит своему спутнику:

— Я пойду в туалет. Утихомирь его для меня, пока меня не будет.

— Хлороформ? — спрашивает он.

— Нет. Заткни ему рот. Замотай его.

Она больше не смотрит на Бута и выходит из кухни — его слюна по-прежнему влажная на её лице.

Её слова снова и снова прокручиваются в памяти Бута. Даже твоего ума не хватит, чтобы представить, что я с тобой сделаю.