Пока Санджай и Тануджа вместе принимали поздний завтрак за кухонным столом, их разговор, как обычно, охватывал широкий круг тем — в том числе повесть, которую Тануджа дописала до середины. Вернувшись с ночного «исследования» дождя, она поскользнулась и упала, и теперь жевала осторожно, на левую сторону рта, чтобы дать рассечённой губе зажить. Санджай спросил, как она себя чувствует. Она сказала, что чувствует себя нормально и что, по крайней мере, не выбила зуб. Она спросила, что случилось с его правым ухом, — и тут он понял, что с ним, должно быть, что-то не так. Как будто травмы не существовало, пока она о ней не заговорила, он ощутил болезненность, жар воспалённой ткани. Он коснулся завитка уха, наружного края; и под кожей свободные обломки сломанного хряща тёрлись друг о друга, как стеклянные осколки. Он поморщился, когда от прикосновения в мякоти вспыхнула пульсация, и на миг ему показалось, что ухо мучает не его собственная рука, а рука какого-то мужчины, сидевшего рядом с ним, хотя в комнате не было никого, кроме него и Тануджи. В мысленном взоре он увидел незнакомую кухню, тёмную, освещённую лишь дрожащим светом трёх извилистых языков свечного пламени. В этом странном месте Тануджа стояла в дверном проёме, оглядываясь на него с чем-то похожим на печаль, пока её уводили… уводили, на поводке, в ошейнике, как собаку. Образ яростно обрушился на Санджая — и тут же мигнул и погас, будто это была игра тени и свечного света. Тихий, маленький голос сказал, что это ничего не значит, совсем ничего. Когда он попытался снова вызвать в памяти ту другую кухню, у него не получилось. Должно быть, он что-то сказал — или лицо у него исказилось гротескной гримасой, — потому что сестра встревоженно спросила, что случилось. Он заверил её, что всё в порядке, что ничего не случилось, просто его смущает травма уха: словно он во сне встал, упал и поранился, не просыпаясь. Это привело к разговору о сомнамбулизме, который Тануджа когда-то использовала как сюжетный ход. К тому времени, как они перешли к другой теме, происхождение его травмированного уха уже не имело значения ни для одного из них, потому что оно не значило ничего, совсем ничего.

После завтрака Тануджа ушла к себе в кабинет — работать над повестью, — а Санджай вернулся к компьютеру. Неторопливая еда с сестрой, сопровождаемая оживлённой беседой, всегда вдохновляла его, когда он снова садился писать, но не сегодня. На этот раз в их разговоре было что-то иное. Он чувствовал себя не вполне вовлечённым, и она тоже казалась рассеянной. Почти как будто ей нужно было ему что-то сказать, но она не могла заставить себя заговорить об этом, хотя они всегда были откровенны друг с другом, каждый для другого — чутким резонатором.

В тревоге он вызвал на экран страницы потока сознания, написанные им раньше, и начал их читать. Текст был таким лихорадочным, таким нелинейным и странным, что он не мог представить журнал, которому это могло бы быть интересно, — и не существовало рынка для рукописи такого рода, объёмом с книгу. Хотя он и стремился сделать из своей работы искусство, он писал, чтобы увлекать, и не писал того, что не будет продаваться. И всё же сегодня утром он сделал именно это — не просто как упражнение, а со страстью . И теперь, перечитывая страницы, эта история о человеке, не сумевшем спасти ребёнка и своим провалом как-то положившем конец всей невинности — и свободе, — казалась ему аллегорией, символическим повествованием, где ничто не было тем, чем казалось, написанным глубоким кодом — который даже он, автор, не мог перевести . Спиритуалисты верили в то, что называется автоматическим письмом: когда медиум открывает дверь своего разума любому духу, желающему передать что-то через него; и тогда то, что льётся с пера на бумагу или с клавиатуры на экран, — это работа не медиума, а неизвестной сущности, говорящей сквозь завесу между миром живых и миром мёртвых. Но Санджай не был спиритуалистом и не верил в автоматическое письмо; он не мог объяснить эти страницы таким образом.

Чем больше он читал, тем сильнее его захватывало прочитанное и тем настойчивее он ощущал побуждение продолжать писать это… это свидетельство — пока не дошёл до места в повествовании, которого он не помнил: он не помнил, что писал его, а оно подействовало на него мощнее, чем могли бы объяснить и слова, и действие. Два главных персонажа, мужчина и ребёнок, родились у родителей, эмигрировавших из Индии. Когда ребёнок лежал при смерти, он сказал мужчине, который так ужасающе его подвёл: «Peri pauna», — что означало: «Я касаюсь ваших ног», — так говорили — и так делали — тому, кого почитали; тому, кто заслужил величайшее уважение; тому, перед кем испытывали такую глубокую любовь, что полностью смиряли себя. Глаза Санджая жгло слезами. Экран перед ним расплылся. Некоторое время он плакал — тихо, обильно, — пытаясь понять, что может означать эта незавершённая история, этот поток слов.

Казалось, слезам не будет конца — как и отчаянному желанию прозрения. Но в конце концов колодец слёз иссяк, и горящие глаза стали сухими, как и болезненными. Потребность понять написанное угасла. Оно ничего не значило, совсем ничего. Он сидел, уставившись в экран, в строки слов, которые ещё недавно казались безумной поэзией, набитой таинственным смыслом и выраженной затейливыми узорами символов. Теперь это были просто слова, бесплодный выброс речи — возможно, результат субфебрильной температуры на фоне инфекции; возможно, намёк на транзиторную ишемическую атаку, один из тех мини-инсультов, вызванных временным прекращением кровоснабжения участка мозга, — редкое в его возрасте, но не абсолютно беспрецедентное.

Ничего. Слова ничего не значили. Совсем ничего.

Санджай удалил написанное.

Он открыл другой документ. Рукопись, над которой работал три месяца.

Чтобы настроиться на настроение романа и голос его рассказчика, он прочёл последний написанный раздел. Скоро он снова поймал нужное ощущение. Написал новое предложение. Ещё одно. В конце концов получился абзац, который звучал как надо, и он делал то, что любил больше всего, то дело, для которого, как он чувствовал, был рождён.

Если утро и было отмечено рваной странностью, память подрезала её до аккуратности обычного опыта.

Следующий абзац начинался изящной метафорой, которая удивила и порадовала его, и он уже входил в поток…

Зазвонил смартфон. Он ответил.

Мужчина сказал:

— Дядя Айра — не дядя Айра.

— Да, всё хорошо, — сказал Санджай.

— Я скажу тебе, что должно произойти сегодня вечером, и ты примешь эти указания с невозмутимостью. Ты не будешь ни бояться, ни отчаиваться. Ты выслушаешь без эмоций и никогда не станешь ставить под сомнение правильность того, что должно случиться. Ты понимаешь?

— Да.

— Когда я закончу этот звонок, у тебя не останется никакого сознательного понимания того, что он вообще был. Ты вернёшься к тому, чем занимался в момент, когда я позвонил. Но действовать ты будешь согласно инструкциям, которые тебе даны. Ты понимаешь?

— Да.

Мужчина говорил несколько минут. Закончил он словами:

— Auf Wiedersehen , Санджай.

— Прощай, — ответил он.

Следующий абзац начинался метафорой, которая удивила и порадовала его, и он уже снова был в потоке, снова собой и снова в форме — в танце со своим любимым партнёром, английским языком.