Танатокосметолог работал в подвале. Помощник распорядителя похорон и его стажёр отвезли покойника после вчерашнего прощания на кладбище, где вскоре должна была начаться служба у могилы. До шести вечера других прощаний не было запланировано. Тишина стояла как в похоронном доме.

Сняв с Хендриксона пиджак и плечевую кобуру, они пристегнули его к каталке, на которой перевозили трупы, и провезли через чёрный ход, в вестибюль. Хильберто шёл у изголовья, Джейн — у ног; они, подпрыгивая на ступенях, втащили каталку наверх, в семейную квартиру на верхнем этаже.

Лёгкий, воздушный современный интерьер резко контрастировал с вычурными молдингами, тяжёлыми бархатными портьерами и неоготической мебелью на первом этаже.

Провозя Хендриксона через гостиную и дальше по коридору, Джейн спросила:

— Каково это — жить с мёртвыми?

— Так же, как всем остальным, — ответил Хильберто. — Только мы осознаём , что живём рядом с ними. Все мы — мертвецы на очереди, но большинство предпочитает об этом не думать.

— Детям когда-нибудь снятся кошмары?

— Да, но не про мёртвых.

Она оставила его на кухне с Хендриксоном и вернулась к «Субурбану» за сумкой, атташе-кейсом и контейнером Medexpress.

Когда она вернулась на кухню, Хильберто уже отрегулировал каталку, приподняв задний конец, так что Хендриксон по-прежнему был пристёгнут ремнями за руки и ноги, но лежал не плашмя, а полусидя, под углом в сорок пять градусов.

— Распорядителю похорон это не нужно, — сказал Хильберто, — но каталки делают в основном для живых, и теперь они вот такие. Тебе, думаю, пригодится.

Она проверила пульс Хендриксона, но не стала сразу снимать с его лица красный шейный платок.

Хильберто сварил кофе — крепкий, чёрный — и налил себе и Джейн, без сахара.

Кармелла оставила остывать на решётке домашний пирог с рикоттой. Джейн съела большой кусок в качестве запоздалого завтрака, а Хильберто ушёл в другую комнату поговорить по телефону с женой.

К тому времени как Джейн закончила есть, Хендриксон уже что-то бормотал себе под нос. Она вымыла тарелку и вилку, убрала их, долила себе кофе — и сняла с его лица платок.

Когда он открыл свои бледно-зелёные глаза, он всё ещё плыл на волнах хлороформа, не сознавая, что пристёгнут ремнями, и не будучи в состоянии сообразить, кто она такая, — он, похоже, и себя-то понимал не до конца. Он мечтательно улыбнулся ей снизу вверх, пока она стояла рядом. Голосом лотофага, в ленивом довольстве, он сказал:

— Привет, секси.

— Привет, — сказала она.

— Я знаю, как использовать этот хорошенький ротик.

— Ещё бы, здоровяк.

— Наклони-ка его сюда.

Она многозначительно облизнула губы.

Он сказал:

— Дядя Айра — не дядя Айра.

— Тогда кто он? — спросила она.

Хендриксон покровительственно улыбнулся.

— Нет, это не то, что ты должна сказать.

— А что я должна сказать, здоровяк?

— Ты просто говоришь: «Всё хорошо».

— Всё хорошо, — сказала она.

— Отсоси мне, красотка.

Она сложила губы трубочкой и дунула ему в лицо.

— Смешно, — сказал он, тихо засмеялся и снова соскользнул в мелководье беспамятства.

Полминуты спустя, когда он открыл глаза опять, они были яснее, но он всё ещё улыбался ей и не видел опасности.

— Я тебя откуда-то знаю.

— Хочешь, я освежу тебе память?

— Я весь внимание.

— Твои люди убили моего мужа, угрожали изнасиловать и убить моего маленького мальчика — и уже несколько месяцев пытаются убить меня.

Медленно улыбка сошла с его лица.