Санджай Шукла сидел за компьютером в состоянии, которого прежде никогда не испытывал: не просто вдохновлён писать, а понуждён писать, словно его укусил какой-нибудь экзотический комар, переносящий не истощающую болезнь, а заразительную потребность творить. Нет, не просто потребность. Само слово потребность подразумевало отсутствие чего-то, нехватку, которую он мог бы — а мог бы и не — восполнить. Та крайняя срочность, с какой его тянуло нанизывать слова в предложения, не оставляла выбора между «мог» и «не мог», но подстрекала его писать так, словно само его существование зависело от качества созданного. Он был захвачен не потребностью писать, а необходимостью , ибо альтернативы письму не было. Он колотил по клавиатуре, будто в горячке, обрушивая на экран тропический ливень слов, — без своей обычной тщательной огранки.

Он проснулся от смутно запомнившегося сна, кипевшего калейдоскопом угроз и ужаса. Его сразу же наваждением потянуло написать историю о человеке, который обязан был защитить невинного ребёнка и не сумел этого сделать, — и своей неудачей позволил ребёнку погибнуть. Цельного сюжета у него не было. Он знал лишь одно: когда ребёнок погибал, вместе с ним погибала и вся невинность в мире, после чего цивилизация падала во тьму, которая уже никогда не узнает рассвета.

Повествование лилось из него без привычной структуры — поток сознания, истерическая тирада от лица отца, подвёдшего ребёнка. Хотя Санджай пытался придать истории связность, английский язык становился для него клубком докучливых змей, которых он не мог укротить и собрать в удовлетворяющий рассказ. И всё же он писал с обжигающей скоростью — час, два, три, — пока кончики пальцев не начали саднить от силы, с которой он бил по клавишам. Шея ныла, а в груди нарастала тяжесть, словно сердце распухло от застоявшейся крови.

Он перестал печатать и сидел в недоумении — сколько времени, он не знал, — пока не уловил запах: заваривается кофе, на сковороде шкворчит бекон. Ароматы встряхнули его, будто он пробудился ото сна, будто он и не просыпался до конца, когда перешёл из постели в рабочее кресло. Он сохранил написанное, поднялся и пошёл на кухню.

У плиты Тануджа, орудуя щипцами, переворачивала бекон на сковороде. Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Омлет в подогреваемом ящике. Я сделала на двоих. Тост вот-вот выскочит. Намажь маслом, ладно? Мне — побольше масла.

Санджай хотел сказать, что умирает с голоду, но вместо этого сказал:

— Я такой пустой.

Если ей и показались странными его слова, она не подала виду, только сказала:

— Нам надо поесть — вот и всё. Просто поешь и продолжай, — и это прозвучало для него почти так же странно, как и сказанное им самим.

Тост выскочил.

Он намазал его маслом.