Хрустальная чаша — словно цыганский прибор для гадания, который не сумел предсказать нынешнюю угрозу, — казалась парящей над полупрозрачной, молочно-кварцевой столешницей; она сияла пышной полнотой зрелых роз, ронявших лепестки столь же зловещие, как капли крови.

Сидя за кухонным столом — под дулом пистолета, — Санджай Шукла испытывал и страх, и возбуждение. В нём ещё хватало самоиронии, чтобы удивляться: как в таких безнадёжных обстоятельствах в самую ткань ужаса вплетена тонкая ниточка радости.

Его сестра писала в жанре магического реализма, и её новый роман, появившийся в продаже всего три недели назад, удостоился почти единодушного признания критиков. Санджая тоже уже называли многообещающим автором за то, что он привносил в литературную прозу некоторые черты жёстких детективов. Порой он опасался, что не видел в жизни достаточно опасности и шероховатости, чтобы писать нео-нуар так, как ему хотелось. Да, родители погибли, когда террористы взорвали самолёт. Да, их с Тануджей мауси — сестра матери, тётя Ашима Чаттерджи — и её муж Берт, став опекунами близнецов Шукла, присвоили две трети наследства, прежде чем племянник и племянница смогли добиться в суде признания их совершеннолетними в семнадцать лет. Но всё это было не той нуарной мукой, из которой получился бы хороший фильм с Робертом Митчемом; и потому Санджаю часто казалось, что ему не хватает «грязного» опыта угроз и насилия.

И вот теперь он смотрел в ствол пистолета, который держал сосед — человек, прежде казавшийся таким же безупречно прямым, как Капитан Америка. Второй вооружённый, незнакомец, стоял у двери в заднюю прихожую. Третий — с бровями-гусеницами, почти сходившимися над переносицей, — поставил на стол небольшой холодильник; оттуда он достал упакованный шприц с канюлей и нержавеющую металлическую коробку — примерно девять дюймов в квадрате и семь-восемь в глубину. Коробку он держал в хлопчатых перчатках — видимо, она была настолько холодной, что могла содрать кожу с голых пальцев.

Шприц пугал Санджая сильнее, чем пистолет. Пистолет — угроза понятная, а игла вносила в происходящее элемент неизвестности. Болезнь, зараза. Он не был болен, и даже если бы был, эти люди пришли не лечить — значит, могли прийти заражать.

Нелепо. Но люди нередко делают то, что нелепо.

Ему вспомнилась и «сыворотка правды» из киношных сцен допроса, но и это не складывалось: у него не было никакой ценной информации, которую он мог бы скрывать.

Он спрашивал, чего они хотят, что делают, что это вообще такое, — но они игнорировали его вопросы, хотя на их вопросы он отвечал. Возможно, они чувствовали, что он врёт, и потому отвечали на его расспросы только молчанием. Он сказал, что Тануджа ушла на свидание с бойфрендом и он не знает, когда они вернутся. Он надеялся, что сестра — у которой никакого бойфренда сейчас не было, которая где-то стояла под дождём, добывая для письма очередные странноватые «настоящие» детали, — увидела этих людей, поняла их злой умысел и побежала за помощью.

Чтобы не выглядеть отчаявшимся и готовым рвануть к свободе, Санджай отвечал их молчанию молчанием и обмяк на стуле, словно сдавался, — тощий индийский парень, с парой голи не больше нута, если у него вообще между ног были какие-нибудь голи . Чем увереннее они будут, что он подчинился, тем больше шанс застать их врасплох и уйти.

Человек в перчатках открыл металлическую коробку, и оттуда потянуло бледным туманом без запаха — словно содержимое лежало на сухом льду, который начал испаряться, едва соприкоснувшись с воздухом.

Пистолеты и шприц пугали, но ещё сильнее давило общее настроение троих незваных: властность, с которой они ворвались в дом, силой провели Санджая на кухню и вдавили в этот стул, отодвинули чашу с розами, расплескав воду по кварцу; наглое молчание в ответ на протесты и вопросы; лица без выражения; взгляды прямые и беспощадные — как будто они смотрели на него как на существо другого, низшего вида. Линк Кроссли был не похож на себя: ни тени привычного юмора, и вообще во всех троих было что-то машинное.

Казалось, в коробке лежат многочисленные цилиндрики серебристой изоляции — каждый примерно дюйм в диаметре и семь дюймов длиной. Человек в перчатках достал три таких и положил на стол; нахмурившись, он свёл свои брови-гусеницы, будто те ощетинились и сцепились.

Кроссли положил пистолет на столешницу у холодильника и вынул из кармана куртки резиновую трубку — такую, какую флеботомисты используют как жгут, чтобы удобнее было найти вену у человека, у которого собираются брать кровь.

Неспешные движения молчаливых, торжественных мужчин — словно мимов, занятых не развлечением, а передачей какой-то истины с ужасным следствием… Бритвенно-острый свет, блеснувший по кромкам нержавеющей коробки, когда её захлопнули… Последние перистые выдохи «дымящегося» льда — мимолётные, как тайны умерших, вырывающиеся из задушенных смертью глоток духов… Мгновение за мгновением сцена становилась всё более сновидческой — и при этом гиперреальной в деталях.

Пистолет на столешнице выглядел возможностью. Если выбрать верный миг, когда они отвлекутся, повернуть стул влево, оттолкнуться от стола, вскочить и рвануть, — он наверняка успеет схватить оружие раньше, чем помощник шерифа, хотя следовало помнить: у Линка полицейская подготовка.

Кроссли достал ещё и пакетик фольги — возможно, с салфеткой, пропитанной спиртом, чтобы протереть кожу перед уколом.

Взгляд Санджая снова притянули три серебристые трубки. «Гусеничный» отлепил липучку на одной — и ему в ладонь выскользнула стеклянная ампула с мутной янтарной жидкостью.

Тонкая ниточка радости, вплетённая в ужас Санджая, увяла и исчезла. За последние минуты он получил достаточно угрозы и насилия, чтобы хватило вдохновения на всю оставшуюся писательскую жизнь — если только он проживёт достаточно долго, чтобы эта жизнь у него вообще была.

Пока «гусеничный» прокалывал мембрану ампулы иглой и втягивал янтарную жидкость в шприц, человек у двери в заднюю прихожую убрал пистолет в кобуру и подошёл — возможно, чтобы удержать Санджая, если понадобится. Он зевнул так, словно был настолько опытен в этой работе, что она его утомляла.

На миг показалось, будто из его рта ударила густая струя сверкающей желудочной кислоты. Но, узнав запах, Санджай повернул голову и проследил струю инсектицида от шершней — до того места, откуда она била.

Невысокая — пять футов четыре дюйма, — весом в сотню фунтов, мокрая и, без сомнения, замёрзшая, Тануджа всё же казалась высокой, грозной угрозой, когда вошла из нижнего коридора: красивое лицо перекошено яростью, словно она была страшным воплощением Кали, богини смерти и разрушения, только без двух из четырёх рук; в вытянутой руке — баллон «Спектрацида». Сжатый под высоким давлением, он не распылял аэрозоль — он бил плотной струёй, летевшей до двадцати футов от сопла.

Ирония заключалась в том, что именно Линк Кроссли когда-то упомянул: спрей от ос и медвежий репеллент — эффективное оружие для самообороны дома.

Первый мужчина, захлёбываясь инсектицидом и не в силах вдохнуть из-за едких испарений, пошатываясь, потянулся к кухонной мойке — вероятно, чтобы прополоскать рот, что лишь ухудшило бы дело.

Гибкая, как танцовщица, Тануджа развернулась к Линкольну Кроссли, который тянулся к пистолету на столешнице, и снова нажала на клапан. С расстояния всего в восемь футов струя с силой хлестнула ему в глаза и нос, временно ослепив и вызвав ещё более тяжёлое удушье, чем у первого.

Человек в белых перчатках выругался и выронил ампулу вместе со шприцем. Санджай соскользнул со стула, юркнул под стол и встал на четвереньки, чтобы уйти с линии огня.

Теперь все трое хрипели, кашляли, издавали бессловесные вопли мучения, сталкивались с мебелью и друг с другом.

Протискиваясь между стульями на стальных ножках и выползая из-под стола, Санджай услышал, как сестра окликнула его по имени. Он увидел её у двери между кухней и гаражом — и в ту же секунду грянула пальба. Разлетелось стеклянное окошко микроволновки. Пуля рикошетом ушла от холодильника. Дверца верхнего шкафчика покрылась вмятинами и трещинами, а посуда внутри взорвалась звоном и грохотом осколков.

Если Линк Кроссли и не был ослеплён окончательно, то слёзы и инсектицид, заливавшие лицо, наверняка превращали мир для него в расплывшуюся, неузнаваемую муть. Он дышал рваными судорожными вдохами и выдыхал взрывами — каждый вдох приносил больше удушливого газа, чем воздуха; он качался на месте, словно ноги превращались в резину. И всё же он не выпускал пистолет, паля по призракам, которые вызывали его жгучие, налитые кровью глаза.

Ползя в панике, Санджай держался подальше от незваного гостя в перчатках: тот лежал на правом боку, борода была измазана рвотой. Вцепившись руками в живот, он теперь пускал пену изо рта, словно бешеный.

Парень, который стоял у двери в заднюю прихожую, получив несколько унций убийственной смеси прямо в рот и рефлекторно проглотив её, распластался на спине и с такой яростью скрёб горло, что ногти вспарывали кожу кровавыми бороздами — то ли в отчаянной попытке вдохнуть, то ли уже отравленный и умирающий. Рядом с ним лежал смартфон — должно быть, выскользнул из кармана куртки, когда он упал.

Как бы ни рвался Санджай прочь из кухни и из-под пальбы наудачу, последнего шанса, которую вёл слепой, он всё же сохранил присутствие духа и, пробираясь к распахнутой двери, через которую исчезла Тануджа, прихватил телефон.

Заперев за собой дверь в прачечную, где сестра бросила «Спектрацид» и ждала у входа в гараж, Санджай кое-как поднялся на ноги. В ужасе он услышал, как хвалит её словами их отца на хинди: «Шабаш!» — «Молодец!» Включая телефон на ходу и следуя за Тануджей в гараж, он сказал:

— Я вызову 911.

— К чёрту, — сказала она. — Уходим отсюда.