Тануджа Шукла проснулась, открыла глаза, не поднимая головы с подушки, и увидела: на часах — 11:19 утра, суббота. Часы, должно быть, врут. Она никогда не спала так долго. К тому же усталость ломила её до костей — словно после изматывающего дня она проспала всего два-три часа.

На руке у неё были наручные часы. В постель она их никогда не надевала, но вот они — на запястье. Часы, наручные и настенные, показывали одно и то же.

Она откинула одеяло и села на край матраса. Пижама была влажной от пота и липла к телу.

В одном уголке рта ныло. Она коснулась губ. На пальцах рассыпалась сухая кровь.

С секунду она не понимала, в чём дело, а потом вспомнила падение.

Вчера ночью. Стояла под дождём в мокрой темноте. Промокшая, продрогшая, одинокая — и безумно счастливая. Она складывала в память подробности мерзкой погоды и то, как реагировала на неё телом и душой, — чтобы лучше написать путь главной героини в своей повести. Буря говорила через близкий древний дуб: каждый лист — язык, наделённый силой дождевых капель; дерево рассказывало историю грозы хором мягких щелчков и шипения.

Когда она вернулась в дом, она поскользнулась на мокрой, блестящей краске пола на заднем крыльце. Поскользнулась и упала лицом… в… в одно из кресел-качалок. В подлокотник одного из кресел. Сама виновата. Неловкая. В ближайшие пару дней ей придётся есть и пить осторожно.

Но теперь, поднявшись с постели, она почувствовала липкость, грязь и болезненность там, где падение этого до конца не объясняло. К ней прилип какой-то запах, не связанный с затхлым духом ночного пота, — знакомая, тревожно знакомая вонь… но прежний опыт, связанный с ней — где, когда? — ускользал.

Когда она пошла в ванную, шаг за шагом запах усилился, стал вонью, и зарождающаяся тошнота скользнула по стенкам желудка. Минуту назад она чувствовала себя грязной; теперь — омерзительно грязной . Ею овладело неотложное желание принять душ, почти паническая потребность стать чистой.

Порыв был странным. Но это ничего не значило. Вообще ничего.

Стоя под сильной струёй воды, настолько горячей, насколько она могла вытерпеть, яростно растираясь намыленной мочалкой, она поморщилась от боли в груди и обнаружила синяки. Должно быть, она упала в кресло сильнее, чем запомнила.

Когда наконец она почувствовала себя чистой и угроза тошноты прошла, она всё ещё стояла под душем: глаза закрыты, она медленно поворачивалась, позволяя горячей воде вымыть из неё часть ломоты. Шум льющейся воды вернул ей воспоминание о вчерашней грозе: чёрное небо; дождь — как чернильный поток там, где свету нечего окрашивать; старый дуб — сложная чёрная фигура на фоне ещё более чёрной ночи; и внезапное движение — тоже чёрное на чёрном, три закутанные фигуры в капюшонах, спешащие сквозь ливень, словно сцена из какого-то фильма о средневековых монахах, выполняющих срочную миссию в апокалиптические времена .

У Тануджи перехватило дыхание, и она открыла глаза, наполовину ожидая увидеть этих монахов, собравшихся вокруг душевой кабины, у которой три стенки были стеклянными. Разумеется, никаких фигур в капюшонах, наблюдающих за ней, не было.

Странная минута. Но она ничего не значила. Вообще ничего.

Высушив волосы феном и одевшись, она пошла искать Санджая. Она нашла его в кабинете, дверь которого была открыта в коридор. Он сидел за компьютером, спиной к ней, сгорбившись над клавиатурой, печатая быстрее, чем она когда-либо видела, — словно сцена из его нынешнего романа лилась из него на волне вдохновения.

Чтобы хорошо писать художественную прозу, долгие периоды напряжённой сосредоточенности были почти так же важны, как талант. Она и её брат так уважали творческий процесс, что никто из них не прерывал другого в рабочие часы, кроме как по действительно важным и срочным причинам.

Она пошла на кухню. Вставляя бумажный фильтр в кофеварку, она уловила едкий химический запах, источник которого был не сразу понятен. К тому времени, как она засыпала в фильтр кофе и добавила полчайной ложки корицы, запах настолько её раздражал, что она стала рыскать по комнате, пытаясь понять, откуда он идёт.

Кухня сияла чистотой — вообще-то была чище, чем она помнила со вчерашнего вечера. Неприятный запах был не сильным, но то слабел, то усиливался, то снова слабел. И вообще-то это был не совсем плохой запах. В целом ощущался лимонный аромат — как у антибактериального спрея, которым она протирала столешницы, — но под ним держалась стойкая едкость.

Её потянуло к столу с кварцевой столешницей, где в хрустальной чаше стояли красные розы — стебли коротко обрезаны в низкой композиции. Ни один из запахов не исходил от цветов, но бутоны завораживали её.

Она долго смотрела на сгусток кроваво-красных лепестков… пока взгляд не зацепился за нелепый предмет, лежавший на столе рядом с чашей. Игла для подкожных инъекций. Цилиндр шприца был наполнен мутной янтарной жидкостью.

Вещь была экзотическая, но одновременно странно знакомая. Её накрыло чувство дежавю — и ощущение, будто какой-то миг из забытого сна проявился в реальности.

Когда она потянулась к шприцу, его на столе уже не оказалось — пальцы сомкнулись в пустоте, лишь друг на друге.

И в ту же секунду она узнала химический запах: это был запах инсектицида, а именно аэрозоля Spectracide от шершней.

Загадка решена. Если не считать того, что сезон шершней ещё не наступил. Ну да, но они с Санджаем иногда пользовались этим спреем против муравьёв.

А что до шприца… как странно. Но это ничего не значило. Вообще ничего.

Тануджа вернулась к кофеварке. Она наполнила стеклянный кофейник Pyrex водой до отметки «десять чашек», потому что, когда Санджай почувствует запах варящегося кофе, он тоже захочет.

Через несколько минут кухня наполнилась ароматом превосходной ямайской смеси, и Тануджа глубоко вдохнула этот чудесный запах, разбивая яйца для омлета. Ей хотелось ещё и картошки, и бекона, и тостов. Она умирала с голоду.